Самый длинный месяц

мгновение снова стало до отчаянья тоскливо: оказывается, он начал отвыкать от нормального человеческого голоса, располагающего к разговору.

—

Чего-чего, — насмешливо-ворчливым тоном поддразнил Чабуки и тихо хмыкнул: — Того… Лучше иметь дочь проститутку, чем сына сварщика. Вот до чего дошло. Затуркали народ… собаки- сволочи. Не понял?

—

Нет.

—

А что ж ты так?

— Не знаю.

Климов сел в постели, обхватил колени.

Разговор выходил странным, беспредметным, сбивчивым, но он был рад ему, измаявшись в борьбе с полночным сном.

—

Вырваться отсюда хошь?

Наглая веселость в голосе парализовала Климова. Во- первых, таким тоном говорят только здоровые, а во-вторых…

—

Хочу.

—

Во-во… А рыжими володьками обклеиваешь сердце.

—

Что? — не понял Климов.

—

Ничего. Пора бы допереть, что главное у нас уметь изображать. Думать одно, делать другое, — Чабуки говорил загадочно, как будто сам с собой. — Кто нами управляет?

—

Ну…

—

Не «ну», а баба! Кто у нас врачиха?

—

Женщина, Людмила Аникеевна, — ответил Климов и пересел повыше, к изголовью. — Я про себя ее «пампушкой» называю.

—

Короче, баба! С единственной заботой, где достать мяса и чем кормить семью? Нищают люди на глазах, вот и глупеют. А ты ей про милицию, майор, про важное задание… Начхать ей на тебя! Не надо было, парень, керосинить.

—

Да я не пью.

—

Тогда тем более… Изобрази, что тебя нет. Тем, кого нет, дают пожить.

—

Да я уж понял.

—

Понял… — неодобрительно протянул Чабуки, и Климов подавил зевок. Сосед располагал к себе с первых же слов. — Чуток бы раньше.

—

Не мог я этот ужас вынести, ведь я здоров.

—

А я? — Чабуки рывком сел в постели. — Могу?

Климов не ответил. Это как-то не умещалось у него в мозгах. Двое здоровых в одной палате… На какую-то долю секунды он даже усомнился в реальности их разговора. Не снится ли ему весь этот вздор? Того гляди, Володька Оболенцев явится…

—

Ну, что молчишь?

—

Не знаю, — приходя в себя после секундного замешательства, отозвался он. — Я лично сатанею.

Чабуки тихо-тихо засмеялся.

—

Ну, грыжа мамина… Какая щепетильность!

Внезапно замолчав, он повалился на спину, перевернулся на живот, подгреб подушку и, глядя прямо перед собой, туда, где за окном шумел-постукивал по стеклам мелкий дождь, со вздохом произнес:

—

Честность никогда не сделает из вас миллионера. Только предприимчивость и дружба с кагэбэ.

Нет, что-то странное в нем все же было. По крайности, вот это вот стремление блеснуть невнятным афоризмом.

Зябко поежившись — от окна нещадно дуло, — Климов завернулся в одеяло, приятельски спросил:

—

Так что же нам делать?

Он спросил это с тем доверительным пренебрежением, за которым лишь глухой не расслышит мучительно-насущный интерес.

Чабуки улегся на бок, подпер голову рукой.

—

А вот что, — найдя в Климове благодарного слушателя, он стал развивать свою идею. — Надо сказать, что ты маляр.

—

Кому?

—

Ему, ежу горбатому, кому… Врачице нашей.

—

А зачем?

—

Но ты художник, верно?

Климов почувствовал, что больше всего на свете он боится сейчас самого себя, и это чувство, напоминавшее ему о ночных снах, спутало все его мысли, и от страха, что он бредит, еще больше заволновался, занервничал. Господи! Неужели он сходит с ума? Все говорят ему, что он художник… но почему художником его считают только ночью? Днем все обращаются к нему: «Майор». Может быть, он сам себя так называл когда-нибудь — художником?

—

Чего молчишь?

—

Да как сказать… вообще-то, я рисую… — Климов поймал себя на том, что речь его стала сбивчивой, невнятной, с длинными паузами, интонационными провалами. — Бывает, маслом… иногда карандашом… Но никогда…

—

Значит, художник, — Чабуки возбужденно сел в постели, спустил ноги на пол. — Стакан самогону, макитру вареников.

—

…вообще… я…

—

Никаких «вообще»! От трупа просто так не отмахнешься! Это ты во сне шумел: «От трупа просто так не отмахнешься».

—

Может…

—

Не перебивай! — Чабуки взбил подушку, обхватил ее, прижал к груди. — Сегодня утром ты идешь к врачице…

—

Так.

—

И говоришь, что ты маляр.

—

Художник?

—

Не перебивай. Вконец

затуркати народ. Слушай- молчи.

Сомнамбулический транс какой-то, ошарашенно подумал Климов и впился ногтями в кожу бедра: не снится ли ему? Да вроде, нет. Боль настоящая. Он ощутил на пальцах кровь.

—

Сделаем так.

Чабуки отшвырнул подушку, уперся руками в колени. Вид у него был заговорщицкий. Климов подумал, что так размашисто жестикулируют в театре и еще когда решают жить по-новому, вышвыривая за порог отжившее старье: какие-нибудь латаные-перелатанные брюки или туфли с отвалившейся подошвой.

—

В больнице сейчас стройка. Строят цех для трудотерапии. Сетки там вязать, халаты шить, — Чабуки прохиндейски ухмыльнулся. — Им позарез нужны строители. Побелка стен, окраска рам… А ты маляр! Сообразил?

—

Что-то не очень.

—

Тьфу! — обозлился Чабуки. — Никогда не обращайтесь в суд, если вы там не работаете.

Он поманил Климова, наклонился сам и стал нашептывать план действия.