— Отношения российского двора с Францией сильно поколеблены, — наставлял меня господин Хольберг. — Братья в Париже стараются не допустить до полного разрыва. Мы тоже готовим кое-какие реверансы. Здесь непременно появится фаворитка государя. Я представлю тебя покороче. Как знать, не понадобится ли тебе потом её помощь. Едва заиграет музыка, графиню пригласит танцевать пианый офицер из числа французов. Ты решительно уймёшь дерзкого нахала и тем подольстишься к графине. Ни в коем случае, однако, не выдавай себя: женщины непостоянны, и лучше всего пользоваться ими, не вовлекая в сердцевину замыслов…
За свою жизнь я бывал на балах только у наших соседей, деревенских помещиков, и немало беспокоился, смогу ли держать себя так, как того требовал свет, в душе негодуя на себя за слабость подражать свету. Но поелику тут примешивались высшие виды, я не позволил себе смущаться и перед выездом попросил камергера показать мне все фигуры бывших в обыкновении танцев.
Едва мы появились в зале небольшого, но роскошно убранного дома, камергер представил меня статс-даме княгине Анне Львовне Трубецкой и куда-то исчез. Признаюсь, меня тяготила беседа с княгинею, хотелось тихо посидеть в углу залы, не пряча глаза и уши, но и не напрягаясь попусту.
— Какая духота, ваше сиятельство, — заметил я княгине, — а ведь тут ещё не набралось, полагаю, и половины званых гостей.
— Разве то духота? — отозвалась княгиня, немолодая уже дама, чиркая взглядом направо и налево, тогда как лицо её сохраняло милую улыбку и голос был наполнен доброжелательством и самоуверенностью. — Вот в Англии духота так духота. Семь недель кряду продолжаются уже великие жары.
— Неужели семь? — подавляя зевоту, удивился я, примечая, как по винтовой лесенке поднимаются уже наверх музыканты, волоча за собой свои орудия. — Семь недель, говорите вы?
— И, сударь, — продолжала статс-дама, глядя будто сквозь меня. — От таковых жар в Лондонском уезде померло уже до пяти тысяч народу. Представляете, как взволновалось тамошнее общество? Все стали думать, что произошло заражение воздуха, и некий герцог, имени не упомню, обратился к учёным с настоятельной просьбою исследовать сие обстоятельство учёными способами.
— Необыкновенная находчивость, ваше сиятельство!
— Извольте мне верить, я получила сведения от капитана англицкого корабля, только вчера бросившего якорь в Кронштадте. Учёные проделали разные опыты. Пускали на воздух бумажных змеев, подвязывая к оным по кусочку свежего мяса.
— Подумать, как хитро измыслили англичане!
— По прошествии некоторого времени учёные опускали змеев. Однако мясо столь же свеже нашлося, что и прежде, из чего было заключено, что причиною мора никак не может быть заражение воздуха.
— Интересно, — сказал я. — Знают ли о сём знаменательном происшествии российские учёные?
— Не ведаю, — отвечала статс-дама и, вдруг оживившись, промолвила: — Сударь, к нам изволит шествовать её сиятельство камер-фрейлина графиня Елисавета Романовна Воронцова!
В прах разряженная фаворитка императора, которую молва яростно обличала в природной глупости, важно и грациозно проплыла по зале. Сопровождал её господин Хольберг.
— Позвольте представить! — Камергер забежал вперёд графини. — Один из доблестнейших российских офицеров, ныне состоящий при особе его величества!
Графиня, приблизясь, смотрела на меня своими кукольными глазами, не то улыбаясь, не то силясь улыбнуться, и наконец произнесла мягким голосом:
— Мы, кажется, знакомы. Каков бы ни был офицер, важно, чтобы он исправно служил государю.
Я отвесил глубокий поклон и поцеловал протянутую мне руку.
— Служа государю, мы служим прежде всего отечеству!
— Каков молодец! — воскликнул камергер. — Сей не покривит душою, не покривит!
— А ты помолчи, пудреный парик, посконная холстина! — довольно резко оборвала камергера княгиня Трубецкая. — Так привыкли здесь к лести, что теперь кто не польстит, почти уж непременно дерзкий человек.
Я не ожидал таковых слов от Трубецкой.
— Прекрасно сказано, — похвалила графиня Воронцова. — Вот уж поистине никогда не знаешь, кто тебе лжёт, кто говорит правду!
Камергер будто сник, поклонился, угодливо смеясь, и, отступив назад, затерялся среди гостей.
«А не играет ли свою роль и сия статс-дама?» — подумал я, оставшись наедине с графинею.
— Ничего не принимайте близко к сердцу, — сказала Воронцова, опахиваясь шёлковым веером. — Похвальнее снисходительствовать порокам, нежели тщиться исправлять нравы.
Мнение было весьма спорным. Я знал, что графиня восхищает государя более всего своею невозмутимостью, покладистостью и материнскою о нём заботою, но подлинно не ведал, что мне ответить. Тут подошёл к нам французский офицер, имени которого я не запомнил, обратив внимание лишь на то, что он приходился родственником послу де Брешелю.
— Довольно и недели, чтобы наскучила Россия, — сказал он. — Я с радостью покидаю ваш край! Я не влюбился в него, нет, не влюбился, хотя женщины здесь гораздо интереснее, нежели мужчины. Здесь нет истинных поэтов и проповедников, зато полно лжецов и притворщиков!
— Помилосердствуйте, сударь, — возразила графиня, — во всякой столице полно лжецов и притворщиков.
— Петербург развращён ловцами удачи, — настаивал офицер. Он был пиан или искусно притворялся. — Да, конечно, их немало среди иноземцев. Но русские сделались гораздо хуже них, потому что низкопоклонствуют!
— Вы говорите сущий вздор, — остановил я офицера.
Он тотчас взбеленился.
— Люди любят слушать о пороках и порочных! Но едва приметят, что им точно так же адресуются рассказы, они восстают с ненавистью!
— И мне так кажется, — весело кивнула графиня и попыталась перевести разговор в инакое русло. — Скажите, долго ли продлится бал?
— Во французском доме и обычаи имеют французские, а не прусские, — дерзко отвечал офицер. — Если начинаем в одиннадцать вечера, завершаем не прежде шести утра.
Музыканты заиграли вступление к контрдансу. При первых тактах офицер покачнулся и сказал:
— Позвольте протанцевать с последней из русских женщин, в коей неоспорим подлинный шарм!
Он протянул руки, но я решительно отстранил их:
— Вы пианы, сударь, и не вполне владеете собой! Я не могу позволить вам компрометировать её сиятельство!
— Да кто вы таков, чёрт возьми?! — вскричал офицер, привлекая к нам внимание.
Я схватил наглеца за плечо и сжал с такою силой, что лицо его исказила болезненная гримаса.
— Немедленно уходите, не то я лишу вас приятной возможности ускользнуть в более тёплые страны!
Пробормотав ругательство, он пошёл прочь, задевая танцующих.
— Благодарю вас, мои друг, — промолвила графиня Воронцова. — Едва не получился скандал, который был бы мне крайне неприятен.
Я низко поклонился ей и тотчас увидел подошедшего к нам полицейского генерала Корфа.
— Ах, ваше сиятельство, Елисавета Романовна, — свойски воскликнул он. — А я с ног сбился, разыскивая вас! Знаете ли вы, что в понедельник десятого дня в Аукционной камере выставят для распродажи алмазные и галантерейные вещи бывшего канцлера Бестужева-Рюмина? Господин Штрикер, аукционист, рекомендовал мне за невеликую цену кое-какие забавности, и я, очарованный, велел отослать их вам для просмотра!..
Я был уже излишним и поскорее ретировался.
Назавтра до четырёх часов пополудни я оставался при Государе — то галанил перед залой, где он принимал вельмож, то стоял позади кресла его. Государь, как обычно, много курил, много говорил, много пил англицкого пива, и кто-то из окружения изволил в шутку заметить, что Россию не поссорят с Англией никакие распри, потому что иначе где же брать пиво?
