сталинского тоталитаризма. Да и само изображение борьбы между Старшим Братом и Голдстейном выступает явным слепком с борьбы между Сталиным и Троцким.
Роман «1984» пронизан не свойственным Троцкому духом исторического пессимизма и безысходности. Это объясняется тем, что он создавался в годы «холодной войны», когда Оруэллу могущество сталинизма в контролируемых им странах представлялось беспредельным, а дело Троцкого — безнадёжно проигранным. В этой связи можно напомнить, что в те годы даже большинство троцкистов, называвших себя преемниками IV Интернационала, считали неизбежным существование переродившихся рабочих государств на протяжении столетий.
После XX съезда КПСС в советской общественной мысли возродились некоторые идеи, близкие идеям «Преданной революции». Однако оформлению этих идей в стройную научную систему препятствовали половинчатость официальной критики прошлого и сохранявшийся строжайший запрет на знакомство с работами Троцкого. Даже в самые «либеральные» годы Хрущёвской «оттепели» дозволенная критика распространялась лишь на наиболее одиозные преступления Сталина (да и то с многочисленными оговорками), но отнюдь не на политический режим, всевластие бюрократии и партийной олигархии и т. д.
В постановлении ЦК КПСС от 30 июня 1956 года «О преодолении культа личности и его последствий», определившем жёсткие границы разрешённой критики, был резко одернут даже П. Тольятти за его робкое предположение о том, что советское общество, возможно, пришло «к некоторым формам перерождения» [919].
В СССР было запрещено даже использование самого термина «сталинизм», по-прежнему считавшегося «троцкистским». Если в советских официальных работах, посвящённых критике «ревизионизма» и «буржуазной идеологии», приводились обширные цитаты критикуемых авторов, то работы по критике «троцкизма» по-прежнему обходились без каких-либо ссылок на высказывания Троцкого. Труды Троцкого, в том числе изданные в СССР, в отличие от трудов антикоммунистов, вплоть до конца 80-х годов не выдавались даже лицам, допущенным в спецхраны советских библиотек. Социальный инстинкт безошибочно подсказывал невежественной и косной бюрократии постсталинских времён, какого рода идеи представляют наибольшую угрозу её господству.
Несколько дальше, чем в СССР, шла критика сталинизма в некоторых других социалистических странах и в компартиях европейских капиталистических стран. Но даже среди коммунистических диссидентов, объявленных руководством своих партий «ревизионистами», не оказалось почти ни одного автора, который осмелился бы назвать себя «троцкистом».
Ещё сильнее жупел «троцкизма» воздействовал на умы советской гуманитарной интеллигенции. Это явилось одной из главных причин того, что её стремление к очищению советского общества от язв сталинизма вскоре трансформировалось в отождествление сталинизма с социализмом. Родившаяся в этой среде «контридеология», находившая выход в самиздатовских и «тамиздатовских» формах, устремилась всецело по антикоммунистическим путям. Давление этой контридеологии, выплеснувшейся на страницы советских официальных изданий на волне «перестройки» и «гласности», обусловило стремительное перерастание критики сталинизма в критику марксизма и большевизма. Идейное влияние «Преданной революции» и других работ Троцкого, публикация которых стала возможной в СССР лишь с 1990 года, оказалось перекрыто массированным антикоммунистическим походом, на службу которому были поставлены средства массовой информации.
Главной причиной того, что издание «Преданной революции» не встретило широкого отклика в советском обществе начала 90-х годов, явилось исчезновение в СССР подлинно коммунистического менталитета, который был выжжен сталинским террором вместе с несколькими поколениями большевиков. Принципиально иная судьба ожидала бы эту книгу, если бы она проникла в нашу страну в середину 30-х годов, когда созвучные ей идеи бродили в умах множества советских людей.
Влияния «Преданной революции» на сознание современников глубоко опасался Сталин, к которому копия её рукописи поступила (через Зборовского) ещё до выхода книги в свет. В распоряжении Сталина оказались и подробные сведения о том, в каких зарубежных странах и издательствах готовится публикация «Преданной революции». Д. Волкогонов высказывает резонное предположение, что знакомство с этой работой могло стать определяющим фактором в принятии Сталиным решения осуществить грандиозную чистку в СССР и в рядах зарубежных коммунистических партий [920]. Ведь одно дело — отдельные работы Троцкого, выпускавшиеся малым тиражом, каждая из которых содержала критику лишь некоторых аспектов сталинизма. Другое дело — систематическое и концентрированное изложение этой критики в книге, изданной во многих странах мира.
На разоблачения и альтернативные идеи Троцкого Сталин, подобно Старшему Брату в книге Оруэлла, был способен отвечать единственно доступным ему методом — гигантской волной политических провокаций и расправ с теми, кто мог воспринять «троцкистские» идеи и бороться за осуществление политической программы, изложенной в «Преданной революции».
О механизме осуществления этой беспрецедентной в истории по масштабам и зверствам чистки я предполагаю рассказать в своей следующей книге «1937».
Заключение
Чем отчётливей выступала неудовлетворённость масс горбачёвской «перестройкой» и ельцинскими «реформами», открывшими дорогу «дикому капитализму», тем с большей рьяностью прокапиталистические идеологи внедряли в массовое сознание мысль о том, что истоки тягчайших страданий, пережитых и переживаемых нашим народом, следует искать в изначальной ущербности коммунистической идеи и социалистического выбора, сделанного в 1917 году. В поддержку этой антиисторической версии не было выдвинуто никаких новых фактов или аргументов. Научные изыскания и доказательства были подменены тиражированием хлёстких демагогических статей, апеллирующих не к разуму, а к эмоциям, не к истине, а к мнению. События прошлого стали освещаться столь же предвзято и произвольно, как в сталинской историографии, при механической смене оценочных знаков. Если раньше вся послеоктябрьская история представлялась непрерывной цепью побед «генеральной линии», одержанных в борьбе с «врагами народа», то теперь она стала изображаться как сплошная череда насилий и преступлений, которые якобы неизбежно вытекали из попыток реализации «коммунистической утопии». Как и в годы сталинизма, фальсификация исторического прошлого стала главным идеологическим плацдармом, с которого массовому сознанию навязывались ложные оценки явлений настоящего и перспектив будущего.
Поскольку новые исторические мифы были первоначально пущены в обращение под флагом «плюрализма мнений», уместно рассмотреть вопрос о соотношении истины и мнения. Мнение — это категория социальной психологии, характерная черта обыденного сознания. Истина — категория науки и научной идеологии, представляющей проект будущего, основанный на честном и объективном анализе прошлого и настоящего. Мнение — это суждение о социальных явлениях и процессах, не получивших научного осмысления из-за недостатка достоверной информации. Роль мнения велика в суждениях о будущем, которое по своей природе всегда многовариантно и представляет «веер» исторических возможностей, ни одна из которых не реализуется в «чистом» прогнозном варианте. Мнение играет важную роль и при оценке настоящего, современных социальных процессов и тенденций, которые носят незавершённый, «становящийся» характер, в силу чего полная и всесторонняя информация о них недоступна субъекту мнения, будь то «человек с улицы», политик, публицист или учёный- исследователь.
Однако при анализе и оценке исторического прошлого роль мнения существенно сужается. Ни один человек, знакомый с соответствующими историческими фактами, не сочтёт корректным суждение типа: «по моему мнению, Ленин не предлагал съезду партии сместить Сталина с поста генсека». То же самое в принципе относится к суждениям об исторических тенденциях и закономерностях, которые складываются из совокупности действительных исторических фактов и поэтому требуют от исследователя столь же объективной фиксации, как и единичный исторический факт.
Как бы предвидя нынешнюю антикоммунистическую истерию, выдающийся советский философ