всего характеризует время и мировоззрение целого круга молодых революционеров.
«…Возможна ли у нас социал-демократия, как в Германии? Я думаю, что невозможна; что возможно — это самый беспощадный террор, и я твердо верю, что он будет, и даже не в продолжительном будущем; верю, что теперешнее затишье — затишье перед бурею. Исчислять достоинства и преимущества красного террора не буду, ибо не кончу до скончания века, так как он мой конек».
На всю процедуру выяснения автора письма через его харьковского адресата ушло чуть более месяца. Никитин под давлением ласковых жандармских «уговоров» признался, кто ему писал письма. И не успел петербургский градоначальник учредить «непрерывное и самое тщательное наблюдение» за автором письма — неким студентом Петербургского университета Андреюшкиным, как почти сразу же было установлено: «Андреюшкин вместе с несколькими другими лицами с двенадцатого до пятого часу дня ходил по Невскому проспекту; причем Андреюшкин и другой неизвестный, по-видимому, несли под верхним платьем какие-то тяжести, а третий нес книгу в переплете». Тяжестями были бомбы, а книга — гранатой. Предназначенной для царя.
Но не одна эта цитата в свое время была выписана из судебных стенограмм, и мне не терпится привести их все сразу, потому что, повторяю; дело Саши — это одно из самых знаменательных и показательных политических дел империи. Пока же я возвращаюсь к тому, что продолжает болеть не меньше — к докладу, то есть к событиям, произошедшим через восемь лет и касавшимся меня.
После перечисления в этом докладе фабрик, на которых возникали рабочие волнения, безымянный, но неглупый полицейский аналитик писал:
«Среди рабочих подбрасывались воззвания, подстрекавшие к сопротивлению и борьбе с хозяевами и начальством. Наблюдением было выяснено, что эти воззвания исходили от упомянутых «социал- демократов», которые поставили своей задачей пропаганду среди рабочих противоправительственных идей и образование ряда тайных рабочих кружков с целью выработать сплоченную, организованную силу для борьбы с капиталистами и правительством. По агентурным сведениям, еще в половине 94-го года среди социал-демократов возникла центральная группа, в которую входили: помощник присяжного поверенного Владимир Ульянов…»
Отметим, что даже царское правительство соглашалось с моей первенствующей ролью и с действенностью нашей социал-демократической пропаганды. Тогда мы еще не делились на большевиков и меньшевиков. Это все впереди.
Мне нет смысла присваивать себе заслуги, которые принадлежат другим. Поэтому сразу скажу, что, пожалуй, инициатива объединения социал-демократических организаций С.-Петербурга принадлежала не мне, как сегодня утверждают мои непонятливые соратники, а молодому еврейскому интеллигенту, будущему лидеру меньшевиков, тогда моему другу, а впоследствии моему политическому противнику, Юлию Цедербауму — Л. Мартову. Этим псевдонимом, привычным в нашем политическом общении, псевдонимом, сросшимся с личностью, я и буду его величать дальше. По крайней мере, со своими знакомствами в социал-демократической среде, связями и энергией он очень многое сделал для этого объединения. Отдадим человеку должное.
Мартов всегда производил сильнейшее впечатление, в первую очередь, своей необыкновенной внешней одухотворенностью. Я на внешнее впечатление, как правило, не обращал внимания — важны суть и дела, но в случае с Юлием Осиповичем, особенно, когда он был молод, это невольно бросалось в глаза. Лицо у него было тонкое, нервное. Свою одухотворенность и нервность он получил в наследство от нескольких поколений предков, живших активной духовной жизнью. Его дед был крупным общественным деятелем, основателем первых в России еврейских газет. Отец некоторое время подвизался на журналистском поприще и был константинопольским корреспондентом «Петербургских ведомостей», а дядя, долгие годы живший в Германии, приобрел известность как переводчик на немецкий язык Тургенева. Необходимо отметить, давая портрет Мартова, еще одно немаловажное обстоятельство, о котором я стал вспоминать уже после того, как мы с ним разошлись на II съезде РСДРП, и которое мне стало казаться многозначащим. Юлий Осипович родился в Константинополе, его мать была родом из Вены и, по собственному признанию будущего революционера и лидера меньшевиков, до пяти лет домашним языком был для него французский, а еще и новогреческий — язык константинопольской домашней прислуги. У коммунистов, конечно, весь мир — отечество, но у российских коммунистов родина — Россия. Здесь трудно аргументировать, я долго сражался с народниками, говорившими об особом пути России, но ведь именно Россия, ее пролетариат и ее народ прорвали цепь исторической предопределенности.
Меня привлекал тонкий теоретический ум Мартова, умение замечать, а потом анализировать и обобщать элементы и формы пролетарской борьбы. Мы были с ним похожи яростным неприятием царского строя, целью в жизни, поглощавшей нас без остатка, — борьбой за перестройку мира. И молодость, и жизнь уходили в эту самую борьбу. В Юлии Осиповиче поражала исключительная начитанность. Но он не только знал во всех подробностях историю развития и актуальное положение рабочего класса в России, но и состояние дел на Западе. Меня всегда потрясало, что Юлий Осипович помнил состав всех комитетов в России, всех членов этих комитетов, живых и умерших, все мелочи нашего движения. К сожалению, он меньше интересовался философской стороной жизни. В молодости мы были с ним почти неразлучны, и в письмах к родным из Шушенского я часто рассказывал о своем друге, с которым мы постоянно переписывались тогда.
Но вернусь к объединению, одним из инициаторов и деятельным организатором которого был Мартов. Объединились мы не только ради числа — об этом я пишу так подробно, постоянно возвращаясь к истокам, еще и в назидание следующим поколениям: не придется ли в России снова организовывать кружки, воспитывать сознательную массу и поднимать народ?
Мы объединились с твердым решением в своей работе идти от пропаганды к агитации. И тут я много раз вспоминал, как Плеханов и Аксельрод совсем недавно в Швейцарии убеждали меня сделать стихийную экономическую борьбу масс рычагом их вовлечения в классовую борьбу. Наступило время вспомнить этот решительный напор старших и осознать его, хотя, как мне тогда казалось, «мы и сами с усами», к тому же живущим в России, дескать, виднее. Как в принципе они были правы, говоря, что, как ни слабы революционные кружки, они должны начинать действовать как политическая партия, вмешиваясь во все крупные вопросы общественной жизни. На будущее я тоже хотел бы предостеречь: попытка отсидеться просто за экономическими вопросами, балансировать на грани профсоюзной или парламентской деятельности не принесет успеха политическому лидеру, выдающему себя за социал-демократа и коммуниста.
Удивительно отважным и решительным Юлий Мартов был человеком. Он и Глеб Кржижановский были единственными из моих товарищей — революционеров той поры, с которыми я был на «ты». Особое впечатление, по собственному признанию Юлия, произвело на него в юности чтение книжки «Былое и думы» Герцена. Именно это произведение потрясло его душу и научило страстно ненавидеть царизм и Романовых. Уже в 15 лет чтение Шиллера, Гюго, рассказы о народовольцах приводили мальчика к мечтаниям об освободительной борьбе. И мечтания его довольно быстро реализовались. В 20 лет, студент Петербургского университета, он уже посидел в «Крестах», куда свозили политических со всей России с приговором административного совещания. Между прочим, интересная подробность: без подписи царя ни один административный приговор не мог вступить в силу. Самодержец лично знал обо всех своих политических врагах.
Я не берусь писать все этапы биографии этого выдающегося и удивительно рано вызревшего для политической и революционной борьбы человека. До нашего общего «дела» и ссылки Мартов еще раньше высылался из Петербурга в Вильно. Здесь опять этот неугомонный революционер немедленно включился в те же самые истории, которые ничего ему, кроме полицейских неприятностей, принести не могли. Но вот у него окончился срок «лишения столиц», и уже в Петербурге Мартов свежим взглядом обозревает наш социал-демократический пейзаж. Взглянем на этот пейзаж теперь и мы.
К 1894 году в Петербурге, кроме группы народовольцев — у них прекрасная тщательно спрятанная от полицейского глаза типография, о которой я уже писал, — действовали еще две социал-демократические группы. Хорошо законспирированные «старики», к которым принадлежал я, и «молодые», группировавшиеся вокруг своего лидера И. В. Чернышева, властного и самолюбивого человека с генеральскими замашками. В нашей среде этого не любили. В эту группу входил и зубной врач Н. Михайлов, оказавшийся вольно или невольно осведомителем. Впоследствии при объединении «старики» одним из
