или, как говорили в деревне, «киновщиком». Я вижу эту Любу и говорю: «Люб, ты куда?» — «Ты что, не видишь? В армию берут!» — «Как берут? Ну-ка давай я с тобой!» Она говорит: «Да ты же маленькая. А я же большая!» — «Ну, — говорю, — какая разница».
У меня была повестка, присланная из военкомата моей сестре, которая была на два года меня старше. Она в это время копала окопы под Сталинградом. Фамилия и отчество у нас одинаковые, только она Мария, а я Александра. Я мылом подтерла и вместо «М» поставила «А» и с этой повесткой пришла в военкомат. А там не втиснешься! Тогда беру помойное ведро, швабру (ну там не швабра, а палка), иду в военкомат, пробираюсь сквозь толпу. Вхожу. Сидят четверо. Я обращаюсь к тому, у кого «шпалы»: «Вы начальник?» Он говорит: «Что тебе надо?» — «Я сейчас у вас уберу, вы сидите, не мешаете. А меня в армию возьмете?» Он, чтобы от меня отделаться, другому говорит: «Ну, займись с ней». Я говорю: «Я отсюда не выйду, пока вы меня в армию не возьмете». — «Ты с какого года?» А у меня повестка была завязана в уголочке платка. Мы же деревенские! Я развязываю и подаю ему: «Вот у меня путевка ваша, в военкомат я вызвана. Так что вы не имеете права мне отказать!» Он говорит: «Ну-ка, выйди!» Я вышла, но перед этим говорю: «Я все равно в армию пойду! Я хочу на фронте быть. Я хочу быть там, где стреляют. Я буду мстить за Зою Космодемьянскую!» Ведь мы тогда уже тогда знали о смерти Зои Космодемьянской.
Смотрю — все из военкомата пошли по направлению к клубу. Там стояли крытые военные машины — американские «Студебекеры». Я говорю: «Любка, ты меня на этот вот большой грузовик давай подсади!» Она говорит: «Сейчас будут выступать. Вот послушаем, что скажет военком, что скажет секретарь партийной организации». Я говорю: «Что он скажет, — «надо служить в армии», он скажет. Пока они там замешаются, я уже буду на машине». Так я сделала. Сколько там девчонок набилось — без счета.
На этой машине доехали до Йошкар-Олы. Там нас посадили в вагон поезда. Я подружилась с Аней Мороковой — это была здоровая девчонка. Она рассказывала, что ходила с отцом на медведя. Потом мне эта Аня очень много помогала! И Мотя Вахромеева была здоровая девка. Она только перед войной вышла замуж и поехала догонять своего мужа. Помню Настю Васильеву, она потом погибла. Помню Оксану Шебеко, много-много других.
Мы долго ехали, очень долго ехали. И вот мы приехали в Москву. Нас посадили на «Студебекеры» и с Казанского вокзала повезли к Даниловскому рынку. Нас высадили, построили колонну, и мы пешком пошли к Чернышевским казармам. Мы же деревенские, по сторонам глазеем, смотрим на большие дома. Бегут двое мальчишек и кричат: «Посмотрите, какие матрешки, какие матрешки идут!» А мы же кто во что были одеты — самое хорошее дома оставили. Пришли мы к Чернышевским казармам. Там нас разместили.
Прошли медицинскую Комиссию. Какие-то все же у меня были проблемы с документами, и один офицер объявил: «С тобой еще будем разбираться». А я говорю: «Что разбираться? Вы у меня забрали документы. Что еще надо?» — «Когда разберемся, вызовем». Две недели я штопала шинели в Чернышевских казармах… Шинели с фронта — где рукав оторван, где подол оторван, где что, — и вот это все я пришивала. Целая куча! Уборщица, с которой я работала, приносила мне большую кружку горячей воды, кусочки хлеба.
Потом меня вызвали. Один говорит другому: «Что будем с ней делать, как с ней поступим?» А многих девчонок отправляли домой. Почему? То ли росточком не вышли, то ли зрение плохое, а то с родителями что-то не в порядке. Москву защищать не всех брали! Этот говорит: «Я возьму ее к себе». Я встаю, говорю: «Что? К себе? Куда, в канцелярию? Я пришла на войну, а не в канцелярию. Я убегу!» Но они со мной не стали долго возиться. Ночью на автобусе отвезли на Воробьевы горы. Там мы проходили курс молодого красноармейца. Командиром роты была Дуся Коробова. Девчонки уже занимались две недели — курс молодого бойца рассчитан на один месяц, — так что мне пришлось нагонять. Нам говорили про обстановку в Москве, что мы должны выполнять приказы, изучать Устав и наставления командования. Самое главное — выполнять приказы, знать Устав и наставления. Не будешь знать, значит, ты плохой боец, тебя домой отправят. Вставали мы очень рано. Солдатик с нами занимался. Такой боевой! «Рассчитайся!», «На-пра-во! На-ле-во!» А мы — кто в лес, кто по дрова! Помогали нам девчонки, которые до войны занимались в ОСАВИАХИМе. Они рассказывали, как бросать гранату, как портянки надевать, как стрелять. Нам не говорили, кем мы будем на войне. Да мы и не спрашивали. Если мы пришли на войну, если мы хотели быть полезными Родине, — для нас не стоял такой вопрос, кем будем.
Прошли курс молодого бойца, и нас развели по постам ПВО. Я попала на пост Богородское. Нас солдатик какой-то провожал. Говорил: «Вот видишь, окружная дорога, с правой стороны держись. Она будет вот так загибаться. Этой дороги ты не касайся. А наверху будет бугорок. А там будет мелкий кустарник. Вот смотри, там стоит аэростат». А я говорю: «А что такое аэростат?» — «Да вон, придешь, увидишь, такое белое, здоровое полотнище. Это аэростат». — «А что он делает?» — «Там тебе все расскажут».
Наш 9-й воздухоплавательный полк был сформирован накануне войны, в апреле 1941-го. В начале войны Москву охраняли два воздухоплавательных полка: 1-й и 9-й. 1-м полком командовал Иванов Петр Иванович, а 9-м полком командовал Бирнбаум Эрнст Карлович. Он с Прокофьевым и Годуновым поднялся на стратостате «СССР-1» на девятнадцать тысяч метров. За этот полет он был награжден орденом Ленина. Правда, при приземлении сломал руку. Вот такой у нас был командир!

В июне 1943 года все московские полки ПВО были сведены в дивизии. Наш полк вошел в состав 3-й дивизии. На 9-й полк была возложена задача охранять центр Москвы. В первых налетах на Москву немцы потеряли два самолета на аэростатном заграждении, а всего за войну аэростатчики сбили десять самолетов.
Меня встретил командир, он объяснил мне, что такое аэростат, для чего он предназначен. В это время бойцы строили новую площадку для аэростата. Она должна быть ровной и покатой. Ее застилали брезентом, а подвязать аэростат нужно так, чтобы он брюхом не касался брезента, а то он протрется и газ выйдет. И мы потеряем свою боевую технику. Рядом стояли два газгольдера. Газгольдер — это резервуар для подпитки аэростата газом. За газом мы ходили в Долгопрудный — это тридцать два километра! Потом построили еще один завод, поближе.
Как устроен аэростат? Сам аэростат представлял собой «сигару» из нескольких слоев прорезиненной материи, которая наполнялась водородом из газгольдеров. Чтобы наполнить один аэростат, требовалось три газгольдера. Когда вы видите в хронике или на фотографиях, как по улице ведут большие емкости, — это не аэростаты, а газгольдеры — емкости для хранения водорода. Каждый газгольдер вмещал 125 кубических метров газа. Вели такую махину восемь человек: четыре человека с одной стороны, четыре с другой. Особенно было страшно транспортировать оболочки газгольдера, когда был ветер. Сколько мы получили ушибов, сколько ранений — кто их считал?
Аэростат перетянут резинками стягивающей системы, поскольку при подъеме газ расширяется, и, чтобы баллон не лопнул, использовали такую систему.
Аэростат привязан стальным тросом толщиной в палец, который намотан на барабан лебедки, установленной на автомобиле. Управлял лебедкой «лебедчик», который сначала должен был поднять аэростат на небольшую высоту, чтобы рулевой мешок и стабилизаторы наполнились воздухом. Пока воздухом не наполнится, аэростат «водит», а когда наполнился, то он стоит ровненько. Тут уже можно поднимать его выше. Максимальная высота подъема аэростата в зависимости от погоды — 6000 метров. Поначалу были старые аэростаты, которые на такую высоту можно было поднимать только в паре — один на 3000 и второй над ним еще на 3000, а в 1943-м мы получили аэростаты, которые по одному на такую высоту поднимались. Минных заграждений поначалу не было, но затем на тросах стали подвешивать мины.
Когда аэростат сдан в воздух, шофер должен следить за натяжением троса, чтобы он не оборвался и не провис.
Первое время в центре города аэростаты были на расстоянии 1800 метров друг от друга. А за городом — до трех километров. К 1943 году в центре Москвы они стали на расстоянии 400–500 метров, во время сильного ветра тросы переплетались, и от лебедчиков требовалось большое искусство, чтоб распутать эти тросы и не дать улететь аэростатам! Ведь за это могли судить по закону военного времени. Во время войны очень часто были бури. В 1943 году прошли два шторма, и только благодаря героической стойкости бойцов и командиров аэростаты и газгольдеры были спасены. Во время такого шторма погибла командир 10-го поста Настя Васильева.
Аэростат на день привязывали к земле, так, чтобы ветром его не прибивало к земле и не протиралась