Поленов. — Правды-то на земле нет. Нет! Голова-то, знать, большой подлец. А вот если большевики вернутся, они и голову?, и помощника — под ноготь! — Никита Иванович сделал выразительный жест. — Не будут они смотреть, кто ловчее к новой жизни, к новым порядкам приспосабливался. Скажут, изменники и предатели, ни дна вам ни покрышки, куда лезли, сучьи вы дети, иуды треклятые. А пока на казнь поведут, бабы все физиономии заплюют, и опять-таки не спросят, кто лучше поднажиться сумел. Да и ругать еще будут на чем свет стоит: гады, прохвосты, ироды, негодяи, шваль, продажные ваши души!.. Нет правды на земле, Максим Мартыныч, нет!
Высказав все эти ругательства, Никита Иванович вдруг смолк. Легче стало на душе. А Максим Мартыныч сидел, угрюмо уставившись в окно, точно прислушиваясь к тому, что происходило на улице.
— Ты как думаешь, они, того, вернутся? — спросил он.
— А кто их знает! — Поленов махнул рукой. — Я вот по секрету скажу, мил человек, домой еду, а у самого кошки по сердцу скребут: а вдруг они вернутся? Тогда мужики без суда повесят. Ты сам знаешь, Максим Мартыныч, какой у нас народ. Новые порядки не признает, в партизаны бежит, красных ждет. Вот и живешь с оглядкой, мил человек.
— Это так, — согласился помощник головы.
Никита Иванович вдруг заговорил по-другому, с сочувствием и уважением:
— Не будем пока о том думать! Так, говоришь, мил человек, ни одного беспризорного заводишка в Низовой не осталось?
— Льнозавод. Не в порядке.
— А мы порядочек наведем, Максим Мартыныч! А? Заставим мужиков ленок сеять. А? За границу сбывать начнем? Так? Как, мил человек?
— Немцы без денег заберут, — мрачно произнес помощник головы.
— Ничего, отчаиваться не надо, Максим Мартыныч! Уладим это дело. Положись на меня. Осмотри-ка, мил человек, льнозавод да скажи свое хозяйское слово — что там еще можно сделать?
— Льнозавод не то! Не открыть ли самогонный? — загорелся Максим Мартыныч. — На спиртоводческом сохранились кое-какие принадлежности. Видел, прикидывал. Может, и военный комендант к нам в пай пойдет, отдадим ему половину!
— Тоже дело! — подзадорил его Поленов. — На самогоне сейчас большую деньгу зашибать можно.
— Я сам туда еще разок съезжу. Если встретишься с головой, молчи.
Поленов сложил руки, как на молении, и послушно ответил:
— Молчу.
Так закончилась встреча Никиты Поленова с помощником головы.
После его ухода Поленову вдруг стало душно и противно, словно минуту назад он совершил дурной поступок. Расстегнув ворот рубашки, сделанной из грубого толстого полотна, Никита Иванович стал ходить по комнате, то взмахивая рукой, то закладывая ее за самодельный крученый пояс, то почесывая заросший затылок: предатели его всегда бесили.
Вбежала Таня, плотно прикрыла за собой дверь.
— Твой «мил человек», батька, пошел и улыбается! Кто кого обдурил?
— Он меня, дочка! — весело ответил Поленов. — Буду платить ему за кузницу в два раза больше, чем заработаю. Зато он обещал взять меня в компаньоны на самогонный завод. Смотришь, что-нибудь и перепадет. И станешь ты, Танька, дочерью самогонозаводчика Никиты Поленова.
— Я, батька, за Сашка боюсь, — невпопад сказала она. — Видела я колонну военнопленных. Страшные они, едва ноги волочат!
— Жизнь у них несладкая, Танюша.
На второй день Таня исчезла. Вышла утром на часок, а сейчас уже полдень. Сначала Никита Иванович сердился, а потом всерьез забеспокоился. Впервые он ощутил в хвоей комнате гнетущую пустоту. Своими подчас детскими выходками, шутками Таня скрашивала нерадостную жизнь. Она не уставала говорить про Сашка, и, чтобы успокоить ее, Поленов часто внушал ей надежды на встречу с ним, в которую и сам не верил.
Где же ты, егоза Танюшка?
Никита Иванович вышел во двор, окликнул. Только глухое эхо отозвалось в высоких и сухих стропилах. Поднял голову Соколик, оторвался от сена, насторожил уши. Захлопал крыльями на насесте вспугнутый петух. «Надо было держать девчонку на глазах, — корил себя Никита Иванович, разбирая бороду на пряди. — Выкинула что-нибудь по глупости и неопытности…» Рация с наступлением зимы была заделана в дровни, и Поленов решил перепрятать ее. «А для чего? — возразил он самому себе. — Танька попадется — найдут рацию или не найдут — гибель обеспечена!.. Нет, нет, без рации нет улики». Никита Иванович перенес рацию в хлев, положил ее в деревянный ящик и прикрыл сухим навозом.
Он обошел дом вокруг, прогулялся по улице. Неужели помощник головы что-то пронюхал? А может, вчера его Эггерт подослал? А сегодня схватили девчонку и пытают. Когда человек волнуется и переживает, все ему представляется в самых мрачных тонах. Ему уже виделась Таня, подвешенная ремнями за руки, с воткнутыми за ногти иголками, с застывшим шепотом на искусанных губах: «Батенька, родной, помоги!»
Как поможешь и как выручишь?
И все же он старался успокоить себя, внушая мысль, что легенду Таня знает хорошо, вывернется, представится глупышкой. Нагрянут с обыском — ничего не найдут, кроме грязного полушубка, овчин да надежных немецких документов.
А уже наступили сумерки. Никита Иванович подходил то к одному, то к другому окну. Маленькие маневровые паровозы, кряхтя, тащили платформы, груженные песком, битым кирпичом, бревнами: где-то противник вел оборонительные работы; это тоже очень важно, и об этом надо будет донести. Как и накануне, к фронту двигались длинные составы с пушками, танками, продовольствием, пехотой, а с фронта возвращались тысячи покалеченных солдат и развороченная в боях техника.
Когда Никита Иванович, занятый наблюдениями, отвлекся было от своих тяжелых дум, в комнату тихо и незаметно вошла Таня. Поленов хотел поругать ее, но, когда увидел ее глаза, полные слез, участливо спросил:
— Что случилось, Танюша? Где ты была? Почему ты плачешь?
Она села у стола, положила голову на стол и заплакала навзрыд.
— Я Сашка… видела… Наверно, это он…
— Каким образом, Танюша? — Поленов подсел к ней.
Таня посмотрела на него, из ее глаз безостановочно текли слезы.
— В обед по улице гнали колонну пленных, — начала она, — один был очень похож на Сашка. Я ждала целый день. Их гнали обратно, на рабочий поезд. Лагерь, говорят, где-то между Низовой и Шелонском. Вижу, ну настоящий Сашок! И он как посмотрел на меня, я сразу и заплакала. Худющий, рваный, тело голое видно, это в мороз-то! Ноги обернуты тряпками. Я — как будто в сторону: «Сашок!» Он оглянулся. Это он!
— А ошибиться ты не могла?
— Нет! Я его в любом виде узнаю. Это — Сашок.
Трудная задача встала вдруг перед Поленовым: отругать Таню, запретить поиски Сашка? Конечно, запретить надо. Но девчонка тогда затаит обиду: первая у нее любовь… Да она на все пойдет, чтобы добиться своего. И попадется при первом же случае: парень не знает про легенду Тани, не имеет представления, что за работу она тут выполняет. Назовет ее своим именем. И провалится все предприятие Никиты Ивановича Поленова, опять останется штаб без своего глаза на Низовой.
— Это надо серьезно обдумать, дочка, — сказал Никита Иванович. — Пойми, что населению запрещено всякое общение с пленными, даже кусок хлеба нельзя подать. Тебя схватят, его схватят. Он ничего не знает, будет говорить о тебе всю правду. И капут. Тебя повесят, его тоже. И меня за компанию.
— Но ему, если это он, батька, все равно надо помочь! — упрямо произнесла Таня.
— Трудно. Куда их гоняют, на какие работы?
