леса.
Очевидно, через эти края и протекала Амазонка со своими притоками. А воронкообразное углубление в северо-восточном побережье? Может быть, это и есть устье таинственной реки?
Несколько месяцев Кондамин посвятил изучению материалов о Перу — стране, в горах которой, по- видимому, следовало искать еще не открытые истоки Великой реки. Даже приняв приглашение в Париж, в Королевскую академию наук, и занимаясь сложными проблемами астрономии и математики, он находил время пополнять свои географические записи.
Когда весной 1734 года началось комплектование знаменитой французской экспедиции для измерения дуги меридиана, данные которой позволили уточнить форму Земли, Академия поручила Кондамину вместе с Пьером Бугером и Годеном руководить ею. Он активно включился в подготовительные работы, и в следующем году участники экспедиции в осеннюю штормовую погоду вышли из Марселя на быстроходном паруснике; через несколько недель они благополучно пересекли Атлантический океан и прибыли в гавань Картахены.
Здесь измерительные инструменты и прочее оборудование погрузили на мулов, закупили продовольствие, которое также навьючили на мулов. И вот однажды утром члены экспедиции верхом на мулах в сопровождении индейцев-погонщиков двинулись к горам Новой Гренады. Прошли месяцы, прежде чем они добрались до Перу; здесь — точно на линии экватора — расположились лагерем и с помощью секстанта определили пункт, где была вбита в каменистую почву первая веха.
Началась работа с компасом, астролябией, мерными лентами, измерительными рейками и вехами. Каждый день лагерь передвигался по восьмидесятому меридиану все дальше на юг[2]. В полдень солнце так палило, что казалось, расплавятся камни. По ночам температура часто резко падала, с горных вершин дул холодный ветер, и люди мерзли в своих палатках.
Вечером, перед тем как начинало смеркаться, Кондамин заходил в палатку и составлял краткий отчет о проделанной за день работе. В течение всего дня он с бумагой и карандашом в руках сопровождал измерителей, записывал полученные данные, а вечером включал их в свой отчет. Кроме того, он переносил все вычисления в особую таблицу и составлял к ней схемы.
Лагерь разбивали все ближе к лесистому склону крутой горы, у подножия которой раскинулась деревня. Жители ее, малорослые темнокожие туземцы, почти все крещеные, однажды пришли в лагерь и стали выпрашивать табак, предлагая в обмен длинные факелы, но при горении они так сильно дымили и распространяли такую отвратительную вонь, что Кондамин отказался от них. Он подарил индейцам немного табаку и отпустил домой.
Два раза в год Бугер отправлял гонца в Париж, который доставлял в Академию наук копии отчетов, чертежей и вычислений, сделанных Кондамином. Академия в свою очередь дважды в год посылала нарочного с ответом.
Лица людей уже давно покрылись темным слоем загара, их одежда мокла под дождями, снова высыхала в жарком, сухом воздухе, износилась и была заменена новой. Семеро белых и три индейца умерли от лихорадки, еще четыре индейца — от тяжелой простуды, вызванной постоянным чередованием дневной жары и ночного холода.
Покончив с измерительными работами на плоскогорье в районе Кито — была измерена дуга меридиана длиной более трех градусов, — группа разделилась. Годен и Бугер вместе с остальными участниками экспедиции решили двинуться вниз по реке Магдалена к городу Картахена, а Кондамин направился на юго-восток, чтобы достичь истоков Амазонки. Великая река все время манила его!
Он начал свой поход верхом, в сопровождении двух индейцев, и поднимался все выше в горы по диким утесам и острым гребням скал, по ущельям и долинам, взбираясь на крутые перевалы. Задыхающимся в разреженном ледяном воздухе людям приходилось следить, чтобы упрямые животные не сорвались с привязи, не заблудились ночью в боковых долинах и не свалились в многочисленные глубокие расселины.
На сорок шестой день путешествия — Кондамин регулярно вел дневник, — перевалив цепь покрытых снегом вершин, они увидели посреди широкой долины, реку с большим падением, текущую на юго- запад.
Они поехали по северному берегу и к вечеру добрались до группы крытых хворостом хижин, стоявших у самой воды. Жители, как только Кондамин и его спутники остановили своих мулов у первой хижины, сбежались, обступили пришельцев и оживленно начали переговариваться между собой. Они пользовались смешанным наречием, состоящим из ломаных испанских и индейских слов, к которому стали прибегать многие племена для общения с белыми. Кондамин узнал, что до Великой реки еще далеко. Услыхав о намерениях белого человека, индейцы испугались.
— Господин! Ты хочешь оседлать черта?
— Дайте мне лодку, а я дам вам табаку.
Но они отошли в сторону и начали перешептываться. Кондамин пробыл в деревне три дня. Больше краснокожие не выдержали, жадность взяла верх, и за несколько пачек столь редких здесь «пахучих листьев» он получил десятиместное каноэ. С помощью веревки из пальмовых волокон и наскоро обтесанной доски Кондамин приспособил к лодке руль, чтобы легче было управлять ею. Шесть индейцев после долгих колебаний решились сопровождать его. Он велел перетащить в лодку тюки с имуществом, приобрел у жителей деревни запас кукурузных лепешек и вяленого мяса, а обоих индейцев, с которыми он прибыл сюда, вместе с мулами отправил обратно в Кито.
На следующее утро шесть пар коричневых рук длинными веслами оттолкнули лодку от берега. Кондамин сидел на корме у руля. Туземцы высыпали из хижин, глазами провожая смельчаков. Лодка скользнула на середину реки, течение легко подхватило ее и быстро понесло вперед.
Через несколько дней они добрались до реки Мараньон, воды которой, пенясь и бурля, катились по скалистому ложу. Дальше путь вел через пороги и стремительные перекаты — прямо на восток. Водовороты затягивали лодку, крутили ее так, что казалось, она вот-вот перевернется, захлестывали ледяными брызгами и пеной и бросали из стороны в сторону. Нередко путешественникам приходилось посреди реки вылезать из лодки, дружными усилиями волочить легкое суденышко через скалы и подолгу сталкивать его с камней в бушующих волнах; люди едва стояли на ногах, цеплялись друг за друга, привязав захваченную с собой веревку к клювообразному носу лодки, они волокли ее за собой. Потом отдавали лодку воле течения, и она неслась по узким протокам, сами же брели по воде вперед, чтобы поймать ее у подножия спускавшихся ступеньками скал и толкать дальше; лодка со скрежетом терлась дном о песок и гальку, билась о камни, часто садилась на мель, всплывала под напором волн и снова застревала между скалами; люди высвобождали ее, стоя в кипящей воде, опять брались за весла и плыли дальше.
Прибрежные скалы постепенно становились ниже, кое-где начали появляться высохшие кустарники с голыми ветвями и тонкие, скрученные ветрами деревья, потом они стали попадаться все чаще — теперь уже высокие, могучие, с раскидистой кроной, покрытые тяжелой темно-зеленой листвой. И наконец, к обоим берегам реки стеной подступил непроходимый тропический лес, свесив в пенящуюся воду свои мечевидные листья и усыпанные цветами ветви, дохнув на реку тяжелым, затхлым воздухом. Стаи водоплавающих птиц с криками поднимались ввысь, когда лодка стремительно неслась по узким протокам; чаща звенела от птичьих голосов, попугаи пестрым облаком кружились над кронами зеленых исполинов.
Кондамин достал приборы и определил географическое положение. Отыскав этот пункт на карте, он обнаружил, что река была нанесена на ней неверно. Он сделал нужные исправления и стал ежедневно определять долготу и широту, уточняя таким образом карту.
Кукурузные лепешки, которыми они питались, были черствыми и отдавали дымом. Иногда Кондамину удавалось подстрелить из своего мушкета морскую свинку, а один раз — орла. Мучимые голодом, они пообедали как-то жестким и вонючим мясом обезьяны, в которую попал стрелой Хоа, самый молодой индеец в лодке.
И вот рано утром на сто шестой день плавания они достигли того места, где Напо впадает в Великую реку.
Индейцы убрали весла. Под лучами палящего солнца лодку медленно выносило на необозримый водный простор. То тут, то там виднелись островки, из окружавших их зарослей камыша выплывали пестроголовые утки. Разноголосый шум леса остался далеко позади. Воцарилась мертвая тишина.
