От этого оно кажется жестоким и веселым. Только кажется. Нет, она знает — он не весел, он не жесток. Она поднимает руку, она гладит шелковый рукав его халата, не решаясь поцеловать его руку.
— Я так ждала тебя.
И он объясняет, что не мог раньше, что его задержала мать. Неужели он думает, что она упрекает его?
— Теперь все хорошо, ты со мной, Тьери. Мне было тяжело, мне было страшно без тебя, Тьери.
Она говорит «страшно» и чувствует, что ей действительно было страшно, что ей и сейчас страшно. Она снимает руку с его рукава, она отступает на шаг.
— Мне надо что-то сказать тебе. Сядем на кровать.
— Нет, на диван, — говорит он.
Они сидят рядом на диване. Почему он не захотел, чтобы она села на кровать? Но она не спрашивает. Она отворачивается к открытому окну и, не глядя на Тьери, быстро говорит:
— У меня, у нас скоро будет ребенок.
И, помолчав, добавляет:
— Вот.
«Вот» — это начало несказанной фразы: «Вот ты теперь знаешь, и все хорошо». Теперь он будет радоваться, благодарить ее. В окно видна площадь, собор св. Марка и венецианская ночь. Она смотрит в окно, она ждет. Но ничего хорошего нет. На радость и благодарность тоже не похоже.
— Ребенок? Ты хочешь сказать, что ты беременна? — спрашивает он осторожно.
— Да.
Громкое, торжественное, непреложное «да», из категории тех «да», что произносят перед аналоем, под присягой.
— Ты уверена? — все-таки переспрашивает он.
— Я была у доктора.
Наступает молчание. Все совсем не так, как она ожидала. Молчание. Розовый теплый свет лампы. В окне голубой, холодный свет луны. Будто лампа живая, а луна искусственная. Слишком много света. Протянуть руку в окно, в небо, потушить луну. Но нет даже сил потушить лампу. В темноте было бы легче ждать ответа Тьери. И вот он наконец ответ Тьери:
— Конечно, это очень неприятно. Но не отчаивайся.
Из всех возможных ответов, нет, даже из всех невозможных самый невозможный ответ. Только теперь она поворачивается к нему.
— Ведь это твой ребенок, Тьери.
— Мой? — он встает, он отходит в темный угол комнаты, где нет ни света луны, ни света лампы. — Мой? Я совсем не уверен, что это именно мой ребенок. Но это не имеет значения, — ясно, тихо и очень вежливо объясняет он из темноты.
Да, он давно замечал, что Герэн… и теперь ему уже успели донести. Он ничего не имеет против — она свободна, так даже лучше. Но зачем приписывать ему чужого ребенка? Она смотрит на его черные туфли, мелькающие на розовом ковре. Так, совсем так он шагал в ту ночь, когда она рассказала ему про Веру. И опять: «Не отчаивайся. Терять голову нечего, я дам тебе адрес врача». Она открывает рот, как рыба на льду. Может быть, рыба тоже хочет кричать, только у нее тоже нет голоса. Она поднимает руку, будто отталкивая его слова.
— Я с удовольствием дам тебе денег на аборт.
Она шевелит губами быстро и беззвучно и вдруг хрипло кричит:
— Это твой ребенок, я никогда не изменяла тебе, Тьери, это твой ребенок.
Теперь, когда вернулся голос, она уже не может молчать. Ее голос, как прорвавшая плотину вода, затопляет ее горло, ее разум, ее уши, всю комнату.
— Твой ребенок, никогда не изменяла…
Она зажимает рот рукой, она глотает крик. Снова тишина. Тьери стоит около окна. За спиной его, в лунном небе, золотые крылья льва. Это Венеция. Тьери говорит:
— Даже если правда, что ты не изменяла мне и это действительно мой ребенок, ты должна сделать аборт. Я не хочу иметь от тебя ребенка.
Розовый отсвет лампы на его лице. Нет, оно больше не кажется веселым, Подбородок дрожит, губы по-прежнему раздернуты в улыбку над сверкающими зубами.
— Ты все еще не понимаешь? Когда же ты поймешь? Ты мне противна, как жаба.
Он подходит к ней, он стоит перед ней, глядя на нее сверху вниз блестящими, оскаленными, стеклянными глазами.
— Я думал, что ты приносишь счастье, я верил в тебя. Ты обманула меня. Ты проклята, тебя прокляла умирающая. Ты приносишь несчастье, позор, разорение. Ты играла в моей картине, и она провалится. Я разорюсь. Я боюсь тебя…
Он наклоняется к ней. Сейчас он схватит ее за горло, сейчас он задушит ее. Но он кричит высоким истерическим криком:
— Я тебя ненавижу, отцепись от меня, наконец.
Дверь без стука открывается — Тереза Кассони в облаке духов и перьев с длинным треном входит, останавливается, оглядывается — совсем как на сцене.
— Тьери, что же ты? Я жду тебя, — и поворачивается к Люке. — Ах, простите, я кажется… — и не заканчивает фразы, совсем как на сцене.
Тьери хватается за галстук, поправляет его. Галстук идеально повязан, и это, должно быть, немного успокаивает Тьери.
— Ты напрасно не подождала у себя, Тереза.
Замешательство. Тьери говорит:
— Тебе, Люка, лучше всего уехать завтра. Прости меня, я, кажется, погорячился.
Люка молчит, Тереза Кассони смотрит на них.
— Объяснение? — произносит она нараспев и пожимает плечами. — Неприятно, но иногда необходимо.
Она поднимает руку, проводит ладонью по губам Тьери. Облако духов, шелка и перьев приходит в движение.
— Не улыбайся так отвратительно, Тьери. Перестань, слышишь? Как мертвец в гробу.
— Разве я улыбаюсь?
Тьери отстраняет ее руку, мускулы на его скулах сокращаются, улыбка вспыхивает еще ярче, почти нестерпимым сиянием, он двигает шеей, будто с трудом глотая что-то, и лицо его гаснет, веки закрываются, нижняя губа отвисает.
— Я сейчас запишу тебе адрес доктора.
Он достает перо, он записывает что-то на бумаге, и Люка берет эту бумагу из его руки.
— Конечно, я заплачу за аборт, ты не беспокойся.
— Вот оно что. Аборт? — перья, духи, шелк Терезы снова приходят в трепет и движение. — Ты зверь, Тьери, а вы, дорогая, слишком наивны. О таких несчастьях не рассказывают любовникам. Они этого не любят. Но Тьери все-таки зверь. Хуже зверя.
Люка встает, у нее достаточно сил, чтобы встать, чтобы пройти мимо Тьери и Терезы. Даже достаточно сил, чтобы сказать: «Я уеду завтра утром». Тьери открывает перед ней дверь: «Прости меня, Люка», и он низко кланяется ей. Глаза Терезы вспыхивают победой. Она обнимает Люку широким торжествующим жестом: «Бедная, какая вы бедная», — почти поет она в дыхании духов и шелесте перьев. И нельзя понять, торжествует она победу или сочувствует побежденной. Люка, отстранив ее, выходит в коридор. Сил больше, чем она предполагала. Гораздо больше. Сил хватает даже на то, чтобы спуститься в свою комнату, чтобы дождаться утра.
Утром, когда уже уложены чемоданы, приносят букет белых роз и письмо от Тьери. Люка разрывает конверт — в нем пять тысяч и записка. «Прости меня. Непременно ложись в клинику сейчас же. Когда я вернусь…» Она рвет записку, так и не узнав, когда он вернется. Но деньги? От привычки к бедности осталось уважение к деньгам.
Отнесите это сейчас в комнату Ривуара, — говорит она, передавая деньги лакею.
