– Я возвратился из Танаиса, где потерпел великий убыток, – начал он. – Танаиты заставили меня заплатить пошлину, хотя я исконный пантикапеец, мои прадеды прибыли сюда из Теоса. Вот я и думаю: значит, Пантикапей уже не признают стольным городом, а на его привилегии плюют. Когда это было, чтобы пантикапейская община торговала, платя пошлину второстепенным городам царства?
– Никогда! – взревели в один голос хозяева эргастериев и торговцы.
– Верно, никогда! А кроме того – налоги царские мы платим немалые, и они все растут!
– Растут! – как эхо отозвались в толпе.
– А из каких средств нам платить их? Получается: купцы прочих городов снимают с нас одну кожу, а царские магистраты – другую.
Рев и шум на площади стали напоминать звуки морской бури. К ним прислушивались всюду – в рабских мастерских и рыбных сараях, в казармах фракийцев, готовых к выступлению, и в царском дворце. Это звучал голос пантикапейского демоса, той основы, на которой держалась мощь Боспорского царства.
Саклей решил, что его час настал. Он хлопнул в ладоши и велел подготовить все для его появления на площади. Когда он подошел к трибуне в сопровождении группы преданных людей, выступал откупщик Каландион, тоже преданный ему человек.
– Я думаю, что нам надо просить великого царя Перисада, – начал Каландион высоким певучим голосом, – прекратить самостоятельную торговлю городов с заморскими купцами. Пусть встречаются в Пантикапее и платят пошлину.
– Правильно!.. Истинно!..
– Карзоаза же, что ставит себя, как тесть царя, выше других, сместить и заставить заплатить за убытки! Он хочет расколоть царство, а за это раньше полагалось одно наказание – смерть!
– Смерть Карзоазу!.. Слава тебе, Каландион!..
– Но Карзоаз благочестивый человек! – раздался чей-то голос. – Он внес три тысячи золотых в храмовую казну!
– Внес три тысячи, а нажил сотни тысяч! А наш царь беднеет и увеличивает налоги на нас. Это несправедливо.
– Кто может доказать, что Карзоаз допустил беззаконие? – не отступал чей-то голос.
Его начали поддерживать другие, сначала робко, потом смелее.
Саклей насторожился. Начинали действовать ставленники царицы. Пора было вмешаться.
Толпа сразу утихла и с любопытством наблюдала, как на трибуну взошел маленький человечек с острой бородкой в простом, но чистом гиматии. Он поднял руку и голосом звонким, как у юноши, заявил:
– Граждане пантикапейцы! Да благоволят вам великие боги и царь наш справедливый Перисад. Истинны слова тех, кто сказал, что слабы мы стали, если города царства не выполняют законов. Фанагория скоро лопнет от золота, а нам нечем расплатиться с долгами. Карзоаз превысил права свои и хочет стать тираном. Более тоге, он оказался человеком нечестным и даже пошел на преступление в своей жадности к обогащению и власти. Нарушил законы человеческие и божеские…
Взрыв одобрения был ответом на эти слова лохага. Но ставленники царицы зашумели, послышались задорные выкрики, посыпались вопросы:
– Откуда ты знаешь это, Саклей? Докажи!
– Ведь Карзоаз тесть царя, и никому не дано оскорблять его!
– Поплатишься ты за это, Саклей!
Саклей встретил эти выкрики спокойно, стараясь запомнить лица крикунов. Переждав, когда шум утихнет, продолжал:
– А вот откуда я знаю это. Всем известен Пасион, второй лохаг и стратег фанагорийский? Тот Пасион, что был предан царю нашему душой и телом?
– Известен!
– Что говорить о нем, если он погиб в сражении с аланами!
– Погиб, говорите! – прервал Саклей угрожающим тоном. – Погиб, это верно, но не совсем так, как вы думаете. Оказывается, не от аланского меча, но от стрелы наемных убийц погиб он. А убийц подослал Карзоаз. Ему мешал Пасион! Мешал властвовать. Да и богатство имел завидное. Так не поступает тот, кто предан царю и богам.
Такое сообщение, сделанное влиятельнейшим человеком города, поразило всех. Даже те, кто с полным недоверием относился к таинственным слухам о причинах смерти царского военачальника, стояли с разинутыми ртами. Послышались крики гнева и возмущения:
– Позор и проклятие убийце! Изгнать его из царства! Предать смерти!
– Надо идти к царю и требовать наказания Карзоаза!
Опять попытались возражать сторонники царицы, на них посыпались ругательства и угрозы. Саклей вновь поднял руку и спокойно заявил:
– Здесь идет народное собрание, и каждый имеет право усомниться в моих словах и потребовать доказательства. Также каждый может говорить все, что он хочет, не боясь ответственности за свои слова. Таков закон отцов наших, и не нам нарушать его. Доказательства пусть представит вам дева непорочная – дочь Пасиона Гликерия, обиженная Карзоазом, ограбленная им, даже бежавшая от убийцы отца своего, дабы избегнуть позора, что ждал ее в объятиях старого развратника.
По его знаку на трибуне показалась Гликерия, одетая в белоснежные одежды, без всяких украшений, с непокрытой золотистой головой, увенчанной лишь венком из роз. Саклей хорошо знал вкусы своих сограждан, преклоняющихся перед внешней красотой, считая последнюю лучшим доказательством правоты
