— Желаете коньяку, кофе, чаю? — осведомился Милюков.
— Лучше чаю.
— Подайте, Машенька, — бросил он и, легко, по-приятельски взяв гостя под локоть, увлек в угол кабинета, в кресла под торшер.
— Судя по вашим наградам и повязке на голове, вы только что с фронта? Превосходно. Мне бы очень хотелось получить сведения из первых рук.
Он был в стеганом шелковом шлафроке и располагался в кресле мягко, уютно, как большой ухоженный кот.
— Простите, как вас величают по имени-отчеству?.. Владимирович?.. — он на мгновение наморщил лоб. — Владимир Евгеньевич — ваш отец? Я так и подумал. Достойная фамилия… Мы были в приятельских отношениях с вашим покойным отцом. Выдающийся ученый! И такая трагическая смерть…
Антон нахмурился. Профессор уловил. Сделал паузу. Переменил тему:
— Хотелось бы узнать, как там, на фронте? Главное: как там относятся к происходящему ныне в Питере?
— По-разному, — собираясь с мыслями, скупо ответил Путко, все еще не понимая, чего ради подполковник из «Союза офицеров» направил его в этот дом.
— Прежде всего отношение армии к большевизму и к Ленину, настойчиво-мягко уточнил профессор. — Как относятся нижние чины и младшие офицеры?
— Почему именно младшие?
— Позиция старшего командного состава мне известна. Может быть, даже лучше, чем вам… Это каста, воспитанная в строгих представлениях о долге и чести. Даже неотвратимые февральские события почти все генералы и штаб-офицеры поняли с трудом. А вот среди молодых…
Горничная уже вкатила столик с чаем и бисквитами.
— А вот среди молодых… Многие были произведены в офицеры из университетов и институтов, а в учебных заведениях они не могли быть вне политики, — профессор понимающе улыбнулся. — С одной стороны, это хорошо им по плечу разобраться в животрепещущих вопросах современности. Но с другой — многие студенты были подвержены сильному социал-демократическому влиянию. Так как обстоят дела сейчас, после июльских событий? Развеялись иллюзии?
— Нет, — твердо сказал Антон. — Мало кто верил и верит, что большевики — германские шпионы. Влияние идей Ленина все шире распространяется среди солдат и затрагивает офицерский корпус. Вы правы — прежде всего молодежь, младших офицеров.
Милюков по-своему понял решительность ответа собеседника:
— Вы молодец, Антон Владимирович, — вы трезво смотрите на вещи. Здесь, в столице, многие убаюкивают себя… Преждевременно. Опасность возрождения большевизма не ликвидирована. И конечное слово будет принадлежать армии.
«Вот оно что… Хочет получить ориентировку из первых рук…»
— А каково ваше отношение к Временному правительству? К министру-председателю? — продолжил хозяин кабинета.
— Бессовестные болтуны. И самый большой болтун — Керенский.
— Вынужден с вами согласиться, мой юный друг. Александр Федорович, к огорчению, как флюгер. Откуда ветер дует… — Он помолчал, допил чай, неторопливо, со вкусом раскурил трубку, предупредительно раскрыв перед гостем шкатулку с сигарами, сигаретами и папиросами. И как бы между прочим, без понуждения, спросил: — А как относится армия к фигуре главковерха Корнилова?
— До бога высоко, до главковерха далеко… — позволил себе пошутить Антон. — По совести говоря, не знаю.
— Не беда. Время все поставит на свои места. — Милюков мягко улыбнулся. — Когда пробьет час.
Антону почудилась в этих словах перефразировка «дня икс», упомянутого горским князем.
— Что вы хотите этим сказать, профессор?
Павел Николаевич не спешил с ответом. Пососал трубку. Не отрывая мундштука от губ, выпустил ароматный дым. Из-за неплотно прикрытой двери донеслось:
Профессор отнял от губ трубку:
— У супруги сегодня день салона… — голос его был снисходителен.
Из залы донеслись аплодисменты.
— А стихи действительно превосходны. Как предзнаменье. Ведь Федя написал их не сегодня — год назад… — Милюков вздохнул. — Год — а как все изменилось, и грядет уже новый, «пламенеющий день». — Он снова пососал мундштук. — Лютер говорил: ум человеческий подобен пьянице — поддержи его с одной стороны, он свалится на другую… Да, продолжает шататься из стороны в сторону род людской, обманываемый, но не теряющий веры в возможность достижения желанной цели. От времен Древней Индии, Египта, Ассиро-Вавилонии и Иудеи жрецы занимались гаданием, пытались раскрыть смысл прошедшего и предугадать таинственное будущее. Да и нынче — только объявится прорицатель, как все к нему валом валят.
— О ком вы говорите?
— Если позволите, и о себе. Хотя признаюсь вам, дорогой друг: не обладаю магическим даром. Не могу, подобно пифиям, подчинять сверхъестественные силы и вызывать знамения. — Он пыхнул благоуханным дымком. — Зато знаю, чего хочу и чего не хочу.
Антон понял: если он рассчитывает что-то разузнать, должен набраться терпения. Разглагольствовать — в манере профессора. Этой манере соответствовал и его голос, обширный и бархатистый.
— Так чего же вы хотите, Павел Николаевич?
— Надеюсь, того же, чего и вы: укрепления могущества и славы России.
— Готов подписаться под этими словами. Но что вы подразумеваете за ними?
Милюков опять повел издалека:
— И мы и большевики боролись против царизма. Различными методами. Но добивались и добились одной конечной цели: самодержавие рухнуло… А далее? Увеличилась или уменьшилась после Февраля сумма добра и зла в отечестве?.. Мы, партия народной свободы, мы, конституционные демократы, хотели и хотим объединить вес классы, все слои общества в едином спасительном гражданском порыве самоотвержения и подвига!
— А чего вы не хотите, профессор? Павел Николаевич оставался верен себе:
— Наша революция началась как общенародная. Но очень скоро она оказалась похожей на поезд, которому стрелочник неправильно перевел стрелку — направил в тупик. Этот тупик — классовая борьба. При классовой борьбе развиваются наихудшие качества населения: корысть, зависть, трусость, презрение к общенациональному… Между тем каждому должно быть ясно, что в России нет ни одного класса, который на своих плечах мог бы вынести всю тяжесть свершенного и на обломках деспотии создать новые формы общественной жизни.
— А пролетариат?
— Вот-вот! — обрадовался профессор, снова по-своему поняв Антона. — Вы мне подсказываете догмат большевиков. Теперь, слава богу, уже почти для всех становится очевидным то, что мы знали всегда: российский пролетариат не обладает государственным разумом. Да и откуда было набраться его? Единственный свет, который был доступен так называемому революционному пролетариату и его партии, — это сумеречный свет подполья. А вы знаете: свет, проникающий в узкую щель, создает оптический обман,
