Шествие между тем замедлилось, а вскоре и вовсе приостановилось. Доскино – село небольшое, даже маленькое, можно сказать, и до крайней улицы дошли быстро. Здесь начинался заросший бережок, а за обмелевшей речкой, в роще, уже виднелись крашенные серебрянкой кресты и могилки простенького кладбища. По обычаю, гроб поставили у околицы – чтобы покойник простился с родным селом.
Дмитрий подумал, что пора бы ему и уходить. Здесь удобно свернуть в боковую улицу, чтобы не возвращаться опять мимо Нечаевых.
Осторожно, за спинами собравшихся, он начал выбираться из толпы, как вдруг мрачное молчание было нарушено.
– Ой, папочка, родненький! – отчаянно взвыла голенастая девчонка в просторной черной кофте, явно с чужого плеча, и черной кружевной шали, тоже чужой, слишком взрослой, нелепой для ее свежего, румяного личика. – Папулечка, любименький, ненаглядненький!
Она бросилась к закрытому гробу, вцепилась в крышку, затрясла, ничего не соображая, ничего не видя в истерическом припадке. Посыпались в стороны цветы.
– Ой! О-е-ей!.. – высоко, однообразно заголосила молодая еще женщина, тоже вся в черном, с такими же, как у девочки, рыжеватыми мягкими волосами. – Ой, Володенька! Ой, Вовочка!
Девочка вдруг перестала биться и тяжело навалилась на гроб. Серафима Николаевна, на миг, как и все, оторопевшая, проворно протиснулась вперед и начала поднимать ее.
– Кузнецов, Липко, Савельев, а ну, возьмите Жанночку, – громко приказала она. – Обморок у нее. Несите ко мне, нечего ей на кладбище делать, хватит, наплакалась! Маша Черепок, ты здесь? Маша! Сделай ей укол, чтоб заснула!
Она властно махнула рукой, и трое мужчин, среди которых был и участковый, понесли обеспамятевшую девочку к окраинному дому, с крыльца которого им приглашающе махала совсем уж старая старушка, как две капли воды похожая на Серафиму Николаевну, только лет через двадцать. Вслед за мужчинами бежала полная русоволосая женщина в криво застегнутом белом халате, с маленьким медицинским саквояжиком в руках.
«Значит, он все-таки не Анискин», – рассеянно подумал Дмитрий, провожая взглядом участкового, который семенил рядом с мужиками, тащившими Жанночку, и озабоченно пытался считать пульс на тонком девичьем запястье. Черный рукав кофты упал до локтя, и желтый узенький браслетик вдруг неуместно ярко засверкал, наполнившись солнечными лучами.
Дмитрий споткнулся. Потом вдруг побежал, не чуя ног, ничего не соображая, видя только перепляс солнечных лучей в круглых янтарных шариках, соединенных между собой тоненькими золотыми скобками.
Этот браслет… Этот браслет!
Этот браслет он сам подарил Лёле – еще зимой, привез из Калининграда, куда они с Разумихиным ездили на соревнования «Лучший по профессии». Их повезли на экскурсию в Янтарный, где еще сохранился гигантский карьер, из которого янтарь раньше чуть ли не экскаватором выгребали. В Янтарном, в какой-то лавочке, Разумихин накупил своей Алене столько янтаря, что продавщица, этакая пряничная блондиночка Гретхен, стала поглядывать на него с нежностью.
– Жена у меня такая золотоглазая, – сказал тогда честный Разумихин. – Нет, серьезно, глаза у нее такие же золотистые, как этот ваш янтарь. Вот товарищ не даст соврать – правда, Дима?
На взгляд Дмитрия, глаза у Алены Разумихиной были самые обыкновенные, светло-карие, однако спорить с влюбленными мужьями – нема дурных! Поэтому он солидарно кивнул:
– В точности такие!
Блондиночка мгновенно переключилась на него:
– А что же вы, молодой человек, ничего не покупаете? Разве у вас нет жены… или хотя бы девушки?
В голосе ее зазвучала надежда, и Разумихин хитро прищурился.
Дмитрию такие вот девчачьи подначки по жизни осточертели до смерти. Если он чего не любил, так зазывных залпов глазками. Надо купить что-нибудь, чтоб прекратилась артподготовка. Нет, в самом деле – почему бы не взять для Лёли чего-то янтарного?
Начал рассматривать безделушки. К янтарю он был совершенно равнодушен – вообще не любил ничего желтого. Вот говорят, бывает зеленый янтарь, но здесь одна сплошная желтуха. А вдруг Лёля обожает янтарь? «Ай-тари-тари-тари, куплю Маше янтари, – вспомнилась вдруг детская считалочка, и он повеселел. – Почему Маше? Лёле! Куплю Лёле янтари». Только чего выбрать этой самой Лёле? Тут глаза разбегаются! Кстати, о глазах. У Лёли глаза серые, значит, желтые серьги ей вряд ли пойдут. Ожерелья все какие-то громоздкие, шея согнется эти глыбы камня таскать! О! Браслетик!
– Вот это покажите, – велел он, и девушка сняла с витрины тоненькую низку бусинок, скрепленных фигурными золотыми скобками.
– Да ну, Дим, несолидно! – забухтел Разумихин. – У меня племяшка, которая в шестом классе, точь-в- точь такие из бисера плетет. «Фенечки» называются.
– Фенечки! – возмущенно фыркнула Гретхен. – Ничего себе! К вашему сведению, эта фенечка знаете сколько стоит?
Она назвала цену, и Разумихин почесал в затылке: незамысловатый браслетик перетянул весь гарнитур, купленный для Алены.
– Это же сущий разор! – в ужасе сказал Разумихин. – Он что – из самой Янтарной комнаты? Чудом сохранившаяся реликвия?
– Уникальная вещь, – снисходительно пояснила Гретхен. – Опытный образец, новая перспективная модель. Производство начнется только в третьем квартале, так что другого такого нет. И вы что, не видите, сколько тут золота?
Разумихин покосился на Дмитрия, а тот уже неторопливо отсчитывал деньги, улыбаясь про себя.
