дома.

Кряхтя и постанывая, я принялся себя ощупывать. Похоже, все было на месте и без видимых повреждений. Относительно, конечно, потому что, встав на ноги, я понял, что благоразумнее будет сесть в кресло. Я положил локти на стол, голову на руки и стал ждать.

Небо за окном посерело, предвещая приближение ненастного дня. Оконные стекла понизу покрылись корочкой льда. Я продрогло костей.

Мысли мои, казалось, тоже замерзли. Я помнил только, что именно сегодня меня должен осчастливить своим визитом Алессандро Ривера. «Может быть, — устало подумал я, — он унаследовал комплекцию отца, и тогда вопрос о его участии в скачках снимается сам собой. А если нет, с какой стати его папаша стрелял из пушек по воробьям? Почему не пошел обычным путем и не отдал сына в ученичество, как это принято у всех нормальных людей? Потому что он не нормален, потому что сын его не обычный ученик и потому что ни один нормальный ученик не помыслит начать свою карьеру скачками на фаворите в дерби».

Я задумался, как на моем месте повел бы себя отец, не лежи он на вытяжении со сложным переломом большой берцовой кости. Во всяком случае, он последовал бы за бандитами не сопротивляясь, с гордо поднятой головой. И тем не менее ему тоже пришлось бы решать, действительно ли толстяк намеревается уничтожить конюшни и каким образом он собирается выполнить эту угрозу.

Два вопроса, ответить на которые не представлялось возможным.

Я не мог рисковать чужими конюшнями. И лошадьми, стоящими шесть миллионов фунтов стерлингов. У меня были свои интересы в жизни, своя работа.

Я не мог переложить решение на плечи отца: он слишком плохо себя чувствовал, и я вообще не хотел ему рассказывать о происшедшем.

Я не мог теперь подыскать себе замену: нечестно предлагать человеку подержать гранату с выдернутой чекой.

Я задержался в конюшнях отца несмотря на то, что меня ждала очередная командировка. Оставить конюшни было не на кого — помощник отца сидел за рулем того самого «Роллс-Ройса», в который врезался грузовик, и сейчас лежал без сознания в одной больнице со своим хозяином.

Итак, проблема. «Но ведь решение сложных проблем — моя работа, — иронически подумал я. — Когда дело у предпринимателей не идет как надо, появляется дело у меня».

На данный момент ничего не могло выглядеть мрачнее, чем мое будущее в Роули Лодж. Дрожа всем телом, я осторожно распрямился, выполз из-за стола, добрался до кухни и сварил кофе. Нельзя сказать, что он сильно на меня подействовал. Доковыляв до ванной комнаты на втором этаже, я соскоблил бритвой отросшую за ночь щетину и бесстрастно посмотрел на запекшуюся на щеке кровь. Помылся. Небольшая царапина от дула пистолета подсохла и начала заживать.

Из окна сквозь голые ветки деревьев были видны сверкающие фары машин, снующие взад и вперед по Бэри Роуд. Водители, сидевшие в теплых коробках на колесах, жили в ином измерении, так как считали, что похищения и шантаж касаются каких-то других людей, а к ним не имеют никакого отношения. Невероятно, что я попал в число этих других.

Морщась от боли во всем теле, я посмотрел в зеркало на свои опухшие глаза и задумался о том, что теперь мне придется плясать под дудку толстяка. Оставалось утешаться тем, что из молодых побегов, гнущихся от штормовых ветров, вырастают дубы.

Да здравствуют дубы!

Проглотив несколько таблеток аспирина, я перестал дрожать и надел брюки для верховой езды, сапоги, еще два пуловера и толстую куртку. Несмотря ни на что, нельзя было забывать о конюшнях.

Здания конюшен располагались по обе стороны выводного манежа, на который не пожалели места в 1870 году и который спустя сто с лишним лет не устарел и не потерял своего значения. В те далекие времена комплекс состоял всего из двух зданий, расположенных друг против друга, в каждом из них помещалось по три конюшни на десять денников. В дальнем конце манежа, подобно стене, соединяющей эти два здания, находилась фуражная, двойные ворота и просторная инвентарная. Когда-то ворота открывались прямо в поле, но как только к отцу пришел первый успех, он выстроил две новые конюшни на двадцать пять денников, которые образовали еще один небольшой манеж. Очередные двойные ворота вели отсюда в маленький паддок, огражденный канатами.

Снаружи короткой западной стены в конце здания, расположенного к северу — лицевой стороной к Бэри Роуд, — были пристроены последние четыре денника. Несчастный случай произошел в одном из них.

Когда я появился в дверях, толпа наездников встрепенулась и направилась в мою сторону. Судя по всему, они не собирались меня порадовать. Я раздраженно стоял и ждал, когда они подойдут. Мало мне было с утра неприятностей.

— Лунный Камень, сэр, — взволнованно сообщил один из них. — Бился в деннике и сломал ногу.

— Хорошо, — резко ответил я. — А теперь возвращайтесь к своим обязанностям. Скоро тренировка.

— Да, сэр, — раздался в ответ неровный хор голосов, и они неохотно разбрелись по манежу, то и дело оглядываясь.

— Черт, черт, черт! — громко выругался я, но легче мне не стало. Лунный Камень, теперь уже состарившийся, был когда-то звездой стипль-чеза и принадлежал моему отцу, обожавшему скачки с препятствиями. Невелика потеря с точки зрения денег, но она расстроит отца больше, чем неприятность с любой другой лошадью. И никакая страховка не поможет смягчить боль утраты.

Я заковылял к деннику, у дверей которого стоял пожилой конюх. Свет изнутри падал на дубленую кожу его лица, превращая глубокие морщины в рытвины. При звуке моих шагов он обернулся Рытвины задвигались по лицу, словно мозаика в калейдоскопе.

— Плохо, сэр. Подколенок сломан.

Кивнув головой и тут же пожалев об этом лишнем движении, я добрался до дверей и вошел внутрь. Лунный Камень стоял на своем обычном месте, привязанный за хомут. На первый взгляд все было в порядке: увидев меня, ветеран повернул голову, повел ушами, и во взгляде его черных влажных глаз засветилось обычное любопытство. Пять лет, в течение которых ему не было равных, не прошли бесследно, и он держался с достоинством, присущим только необычайно умным и одаренным скакунам. О жизни и скачках он знал неизмеримо больше, чем самый талантливый молодняк конюшен. Ему исполнилось пятнадцать лет, и в последние пять он стал другом моего отца.

Левая задняя нога его была идеально прямой, он на нее опирался, правая казалась слегка вывернутой. На шее и боках темнели большие пятна пота, но выглядел он довольно спокойным.

Этти Крэйг, главный конюх, стояла рядом, успокоительно поглаживая скакуна и что-то ласково ему внушая. Она посмотрела на меня с сожалением, ясно читавшемся на ее обветренном лице.

— Я послала за ветеринарным врачом, мистер Нейл.

— Только этого нам не хватало, — сказал я. Она кивнула.

— Бедный старик. За столько лет он мог научиться вести себя осмотрительней.

Я сочувственно хмыкнул, вошел в денник, ласково потрепал влажную черную морду и, стараясь не двигать коня с места, тщательно осмотрел его заднюю ногу. Сомнений не оставалось: коленный сустав был сломан.

Лошади изредка катаются по соломе, переваливаясь с боку на бок. Очутившись у дощатой стенки и почувствовав, что не удается распрямить ноги, они начинают биться в попытке подняться. Как правило, это кончается царапинами или, на худой конец, растяжением, но вполне возможно, что сильный удар может привести к перелому. Подобные случаи, к счастью, настолько редки, что иначе как невезением их не назовешь.

— Он так и лежал, когда Джордж пришел вывести его на прогулку, — сказала Этти. — Пришлось позвать конюхов на подмогу и подтащить беднягу на середину. А потом увидели, что он еле встает на ноги и совсем не может ходить.

— Чертовски плохо, — подтвердил Джордж, кивая. Я вздохнул.

— Ничего не поделаешь, Этти.

— Да, мистер Нейл.

На работе она всегда меня так называла, хотя в детстве я был для нее просто Нейлом. «Это укрепляет

Вы читаете Перелом
Добавить отзыв
ВСЕ ОТЗЫВЫ О КНИГЕ В ИЗБРАННОЕ

0

Вы можете отметить интересные вам фрагменты текста, которые будут доступны по уникальной ссылке в адресной строке браузера.

Отметить Добавить цитату
×