— Нашел теплое местечко в немецкой колонии — мотористом на паровой мельнице.
— Та-ак, а чего же здесь очутился?
— Мельница недавно сгорела, ну и куда было податься? Ведь не только в песнях для моряка Севастополь — дом родной. Добрался, да вот попал... Вижу, хоть и белобилетчик я, да отсюда путь один: ружье за плечи — и шагом марш. А увидел вас и думаю — все же на корабль-то мне сподручнее было бы... Может, возьмете, ведь это от вас зависит. — На этот раз Федор польстил боцману уже сознательно.
— Хм!.. С одной стороны, конечно, настоящие моряки нам нужны. Потому с разных гимназистов какой прок. Ты ему говоришь — направо, а он на берег смотрит. С другой стороны...
— Документы у меня в полном порядке! — поспешил заверить Федор.
— Ну то-то же! А то сам понимаешь, проверить у нас там есть кому!..
— Конечно! — согласился Бакай.
— И чуть чего, на кормовой срез, и... Это он умеет! — кивнул Шопля на своего телохранителя.
Тот растянул губы в улыбке.
— Понимаю! — кивнул головой Федор.
— Понимать мало — учитывать надо!
— Учитываю!
— Ну, смотри! Ведь если я тебя беру, то, значит, я за тебя в ответе...
ДРЕДНОУТ «ВОЛЯ»
У Павловского мыска мотался на мелкой волне катер с дредноута — широкобортный развалистый баркас с высокой медной трубой, за что и прозван «самоваром». Катер все тот же и не тот: в былое время в трубу хоть глядись, каждая медяшка — словно осколок солнца. А сейчас медные части не надраены, борта в ржавых потеках, да и весь катер словно потускнел.
Какие-то юнцы, и на матросов совсем не похожие, неумело козырнули боцману, один начал шуровать в топке. Повалил дым, зашипел пар, и катер тронулся.
— Ты в какой сейчас партии? — спросил Шопля негромко, так, чтобы не услышал его телохранитель.
— Ни в какой. После выздоровления сразу же на мельницу пошел, а там нас всего двое работало, третий — хозяин, какая уж тут партия. Да и не тянет меня ни к кому.
— Раньше ты вроде говорил другое.
— Так раньше думалось, что все по-другому пойдет...
— Напрасно, напрасно... Умный человек для себя в любой партии выгоду найдет. А я, — еще больше понизил голос Шопля, — так и считаю себя анархистом. Вот так-то...
Федор промолчал.
Вот и корабль. Просторная, как площадь, палуба, подпирающие небо мачты, массивные трубы, серые громады башен. Все как прежде, и все другое. Раньше Шопля считал палубу чистой, когда проведет по вымытому настилу носовым платком, а на нем и пятнышка не появится. Сейчас светло-кремовые доски палубного настила похожи на городской тротуар — серые, даже черные полоски смолы в пазах как будто посерели. И борта и надстройки давно не крашены, на второй кормовой башне орудия торчат вразброд, как пальцы парализованной руки: одно смотрит чуть ли не в зенит, другое лежит горизонтально, а третье почти касается палубы. Ясно, башня не в строю.
«Хорошо, — невольно подумал Федор, — все-таки на три снаряда меньше...»
— Ну что ж, как тебя, товарищем или гражданином назвать, матросом-то пока еще не стал, — начал Шопля, и в голосе его послышались уже не дружеские, а начальнические нотки, — пойдем в чистилище, там тебя проверят, кто ты и что ты есть. Не бойся, не бойся, там всего лишь уполномоченный контрразведки...
Резко откинув занавеску, с постели поднялся высокий лысеющий человек в армейской форме, с треугольным трехцветным шевроном и скрещенными костями под черепом на левом рукаве — корниловец, сразу же определил Федор и подумал:
«Даже к их услугам, флот прибегает... Ну-ну...»
Офицер одернул френч, провел ладонью по волосам. и сразу обозначился безукоризненный пробор с левой стороны; пристально взглянул на. Федора белесыми с черными точечками зрачков глазами.
— В чем дело?
— Вот, — ответил Шопля. — Новый человек. Комендор по специальности. Очень нужен.
— Откуда?
— Попал по облаве.
— Где раньше служил?
— В семнадцатом у нас, а потом... Он вам сам расскажет.
— Вы его знаете?
Офицер говорил с боцманом, а точечки зрачков неотрывно смотрели на Федора, и так пристально, что моряку даже стало неловко. Но уж одно хорошо, что этого долговязого офицера с узким, точно сдавленным, лицом он раньше никогда не видел — это точно.
— Да как сказать? Служили вместе.
— Можете поручиться?
Шопля помолчал.
— Сейчас за родного отца трудно поручиться, такое время. Вы уж сами разберитесь...
Другого ответа Федор от боцмана и не ожидал, но хорошо, хоть не сказал, что Бакай всегда тянулся к большевикам, ходил с отрядом Драчука против Каледина.
— Хорошо, разберусь.
— Мне разрешите идти?
— Идите!
Хлопнула дверь, и Федор остался один на один с корниловцем.
— Ну-с, краса и гордость революции, садитесь.
Федор хотел было отпарировать: «Слушаюсь, опора и надежда трона.!», да решил, что ни к чему сразу обострять отношения, молча опустился на стул.
— Что ж, будем знакомы. Я — штабс-капитан Эрнст Карлович Циглер фон Шаффгаузен-Шенберг- Эк-Шауфус. Советую запомнить, повторять не люблю, когда искажают мою фамилию, не переношу.
— Запомню, господин штабс-капитан, — ответил Федор, а про себя улыбнулся: в Николаеве был немчура с такой же фамилией, на железной дороге работал. Его сыну Эньке ребятишки просто проходу не давали, даже специальные дразнилки придумали:
Дальше Федор дразнилку забыл, но фамилию помнил.
«А может, это тот самый Энька и есть? — мелькнула мысль. — Ведь его, наверное, Эрнстом звали... Да нет, тот был полный, как колобок, а этот вон какая жердина, и нос длиннющий, словно хобот...»
— А как же вас прикажете величать?
