единственной входной двери в барак намерз уже снег; в распахнутые окна и двери – и внутрь, и наружу – валил густой пар. Сейчас стал закрывать эту дверь (все время открывается) – ручка опять оторвана с одного конца. Дохлопались... Днем уже достаточно тепло, солнце греет все больше по–весеннему, но вчера дул сильный ледяной ветер.
Страсти по 2комиссии” вроде бы улеглись. Сегодня с утра я свернул красное одеяло которым почти 2 дня была застелена шконка. Теперь на ней обычное, серое, казенное... Надеюсь, эта истерика не начнется сегодня снова, – очень не хотелось бы все скорей–скорей убирать и стелить заново и опять сидеть, ждать скандала и расправы, сжигая нервные клетки...
Кстати, в этот их хваленый “праздничек”, “день защитника отечества”, эти твари из зоновского начальства не дали с утра в столовке даже простого вареного яйца, которое часто теперь дают по выходным. Никакого даже отдаленно “праздничного” рациона не оказалось – обычная мерзкая перловка на завтрак.
Еще позавчера вечером шимпанзе вызывали на вахту. Вернувшись оттуда, оно буянило, орало, ревело, ржало, голосило: “По...уй!! Полгода осталось!”, а другое блатное чмо, тоже агрессивное, ходило по бараку со списком в лапах и пыталось вытрясти из прочих зэков носки, футболки, шампунь и т.п. Я подумал – не иначе, обезьяну наконец–то закрывают в БУР! Но – ничего подобного!.. Вчера вечером спросил мимоходом у другого блатного – того самого подонка и вымогателя, отдавшего “мусорам” мою “трубу” и вымогающего с меня теперь часть денег за новую, – ЧТО там случилось. Ответ был – шимпанзе хотят закрыть всего лишь в ШИЗО, но оно чует, что оттуда уже не выйдет до конца срока. Почему же не закрыли сразу, если хотели, – обычно ведь они не церемонятся? Нет, “в лагере комиссия”. Ну и что? Как будто комиссия будет вызывать к себе каждую бандитскую рожу со всей зоны и отдельно разбираться с ней...
Так что пока оно, увы, здесь. Вся надежда на отрядника, которого нет до сих пор. Но все ждут его буквально со дня на день, даже сегодня с утра. Мне, кстати, самому очень не нравится, что этой мерзкой бесхвостой животине я посвящаю теперь столько места в дневнике, – как будто из всей этой жизни, и без того гнусной, больше не о чем писать. Но увы – видимо, из всех местных…
9–17
Прервали на полуслове, пока писал: наконец–то случилось долгожданное! Эти ублюдки, захватившие осенью соседний проходняк и разгоняющие тут регулярно всех соседей, наконец–то добрались до меня! Приперлись с предложениями перелечь на место вшивого старичка–соседа, передвинуть куда–то мою шконку, и т.д. Т.е., иметь их в соседях еще ближе, чем теперь. Я, конечно, буду стоять насмерть, но, раз возникнув, этот план докопаться и до меня теперь уже вряд ли покинет их куриные мозги. Шимпанзе, его зам. и вся прочая мразь могут быть привлечены как тяжелая артиллерия...
13–06
Сейчас, перед проверкой, трое старых (от 50 до 55?) хрычей, двое из которых – мои соседи, в моем проходняке и в соседнем, отмечали чаем, карамельками и куревом “день защитника отечества”. Сидели, передавая чашку с чаем, одну на всех, прямо через меня, лежащего посреди них на своей шконке, с Маней на груди. Мерзостное, жалкое и одновременно поучительное зрелище!.. Алкаши, воришки, старые солдаты советской армии!.. Вот таких–то – пришло мне вдруг в голову – Ельцин в начале 90–х пытался превратить в граждан цивилизованного европейского государства, в приличных людей, называл “дорогими россиянами”... Зачем? Ведь они – старые, заскорузлые, неисправимые генетические рабы, совки, быдло, гордящееся своей рабской службой в этой карательной, изначально преступной, оккупировавшей столько стран на столько десятилетий армии как самым ярким – до седин, до пенсии! – событием в своей жизни. ЧТО они вспоминают, собравшись вместе в “застолье” хоть здесь, хоть на воле? Прежде всего – армию; следом – свои бесчисленные алкогольные похождения, как в армии, так и всю последующую жизнь, до последнего ареста. ЧТО они поют обычно за столом? “Ой, рябина кудрявая...” или (я встречал чаще) “Ой цветет калина...”. Жалкий и омерзительный совок, неисправимый, никчемный, несуразный – как и сама эта страна и этот народ на фоне нормальной, западной, цивилизованной жизни (хотя и та не вполне идеальна, конечно, – марихуана, эвтаназия и однополые браки легализованы еще далеко не везде). Но тут – такая глухая, советская, казенная (армейская, либо вот зоновская, как у меня) тоска, – сразу хочется умереть, как только почувствуешь ее, вдохнешь полной грудью... Один из этих соседушек – тот самый бедовый, запойный алкаш, который с ноября так и не доделал мне жилетку из телогрейки, – торжественно заявил: “Я служил в советской армии, а не в российской!” – и стал вспоминать сперва армейскую присягу, потом даже пионерскую припомнил, и т.д. Когда же мой сосед по проходняку стал мне (остальные увлеклись беседой и его не слушали) рассказывать какую–то очередную алкогольную историю своей молодости, как он у кого–то в гостях хватил чистого спирта, и я в ответ заметил, что все воспоминания юности сводятся к армии и алкоголю и на алкоголь переходят, о чем бы ни зашла речь, – другой сосед, тот самый пропойца, тут же (абсолютно не в тему этих бесед) рассказал анекдот с легким антисемитским душком...
Жалкие, ничтожные, никчемные, пьяные совки, старые и молодые, с коммунистической ли, православной ли дребеденью в голове... Вот такими и населена эта страна. Что делать с ними и со страной? Они безнадежны, их не исправить, но горсточке приличных–то людей как между ними жить, – между этой пьянью и ворьем, чей девиз (как у вот этого алкаша, недошившего мне жилетку, но исправно просившего под это шитье у меня сигареты) – “Как прожить да не работать”.
24.2.09. 17–33
Явился наконец–то отрядник после отпуска, – приперся перед дневной проверкой и сам ее и проводил. Непонятно, кой черт (осторожность? Перестраховка?) толкнул меня еще утром, в зарядку, надеть телогрейку и выйти “ждать” его – тусоваться в ледяной, темный фанерный предбанник. И еще пару раз до 23–го я тоже так делал, но он не приходил. Теперь до самого тепла, пока не откроют 2–й выход из барака, придется быть “на стреме” каждую зарядку...
Шимпанзе с появлением отрядника – точнее, с его физическими приходами в барак – стало аккуратно ходить в столовку и выходить на проверки... :)))
Еще три дня назад докопались блатные – купить им в Москве 100–рублевую карточку “Евросеть” или “Зебра”. В том ли дело, что именно в Москве ее можно купить, или же в том, что именно с меня им хотелось сорвать эти 100 руб.? Скорее, конечно, второе. :) Как бы там ни было, позавчера дали “трубу”, чтобы попросить мать об этом. Вчера – дали, чтобы еще раз напомнить утром, потом – чтобы узнать результаты вечером. Мать вчера карточку эту не нашла (на самом деле)обещала найти сегодня в магазине мобильников. Плохо, что ли? – 2 дня связь с домом за их счет и по их инициативе, ни ждать, ни ходить просить, унижаться не нужно?! :)) Но сегодня они, похоже, уже потеряли к этой карточке интерес – уже почти 6 вечера, а связь на предмет узнать о ее покупке так до сих пор и не предоставили. :) Правда, существенной помехой для этого является отрядник, – пред самым ужином он опять приперся в барак и сейчас здесь. Утром блатной главновымогающий по ларьку (с чьей “трубы” я и звонил) сказал мне, что мать звонила, но телефон был в то время выключен, он узнал только потом. И вот сейчас – уже начинаю волноваться, ждать, не так много времени осталось до ночи, а звонка все нет. Точнее, есть, но меня не зовут, конечно же.
План соседей переложить меня, передвинуть мою шконку и т.д. вроде бы пока заглох, больше они об этом не говорили. Но все равно – расслабляться нельзя, надо быть постоянно начеку. В марте, по моим прикидкам, должно будет приехать никак не меньше 2–х комиссий. :))) Причем с самого начала месяца, с первой же недели. Таково предчувствие. Куда я при этом дену огромный, переполненный баул с передачей от глаз шимпанзе и вероятной гибели в каптерке – хрен знает...
18–18
“Трубу” все же принесли, и интерес к карточке проявили. Но все ограничилось банальщиной: если мать карточку не найдет (она не нашла), то просто пусть кинет те же 100 рублей на вот этот номер, с которого я ей звонил. Не то что карточка позарез нужна на какие–то их общелагерные и межлагерные воровские дела, как они часто подают это для понта; а просто – привыкли жить на чужой счет, под любым предлогом и любой ценой...
Опять одно и то же, постоянное, неизменное, вечное: дикая тоска, отвращение ко всему вокруг и к самой жизни. Особенно по утрам. Каждое утро просыпаться опять здесь, в этом опостылевшем бараке, среди этих мерзких, гнусных рож, только и ждущих поживиться за твой счет; каждый день втягивать голову в плечи в ожидании шмона, комиссии, поборов в ларьке, перекладывания на другую шконку или выбрасывания твоего матраса на улицу... Мерзкая, убогая, гнусная, отвратительная жизнь, недостойная и
