академии. В тебе есть… что-то иное. Поистине исключительное, но я никак не могу уловить, что именно.

— Вы меня оскорбляете, — сказал Дарден, чувствуя себя расписной фигурой на носу помпезной яхты, лениво плывущей по волнам Моли.

— И не собирался, мой милый. Отнюдь.

— Тогда не могли бы вы дать мне немного в долг. Я все верну.

— Теперь ты оскорбляешь меня, Дарден. Я не могу ссудить тебе денег. Их у нас нет. Все, что мы собираем, уходит кредиторам или на дома и приюты для бедных. У нас нет денег, и мы их не алчем.

— Пожалуйста, Кэдимон, — сказал Дарден. — Я в безвыходном положении. Мне нужны деньги, Кэдимон.

— Если ты в безвыходном положении, вот тебе мой совет: уезжай из Амбры. И сделай это еще до Праздника. В ночь Праздника священникам небезопасно ходить по улицам после наступления темноты. Много лет все было спокойно. Ха! Помяни мое слово, так долго не продлится.

— Мне много не нужно. Ровно столько, чтобы…

Кэдимон указал ему на ворота:

— Клянчь у своего отца, а не у меня. Уходя. Сейчас же уходи.

Со сведенными мышцами, со сжатыми кулаками, Дарден подчинился бы Кэдимону из уважения к памяти учителя, но сейчас перед его мысленным взором предстало другое видение, — так луна поднялась над долиной прошлой ночью. Ему явились джунгли, темно-зеленые листья с прожилками, как паучьи лапы, как тонкие, хрупкие кости. Джунгли, женщина и мертвецы…

— Не уйду.

Кэдимон нахмурился:

— Очень жаль это слышать. Еще раз прошу тебя, уходи.

…буйная, удушающая зелень, привкус грязи во рту, запах гари, столб дыма изгибается знаком вопроса…

— Я был вашим учеником, Кэдимон. Вы должны мне…

— Живой святой! — позвал Кэдимон. — Проснись, Живой святой!

Живой святой расправил затекшие от отдыха на катафалке конечности.

— Избавься от него, Живой святой, — велел Кэдимон. — В мягкости нет нужды. — И, повернувшись к Дардену, добавил: — До свиданья, Дарден. Мне очень жаль.

Извергая оскорбления, Живой святой спрыгнул с катафалка и, угрожающе потрясая лиловатым и дряблым, как морская анемона, пенисом, побежал на Дардена, который немедленно вскочил, протолкался через ряды собравшихся за это время послушников и бегом бросился по обложенной синим стеклом дорожке, слыша за спиной не только вопли Живого святого («Вали! Вали, бабуин тощезадый!»), но и стихающий возглас Кэдимона: «Я буду молиться за тебя, Дарден. Я буду молиться за тебя». А затем — близко, слишком близко — журчание мочи, а потом руки Живого святого прилепились к его лопаткам. И Дарден вылетел из миссии, но не на крыльях радости, как надеялся по приходе; и, приземлившись, ободрал свою пятую точку, свою гордость, свое достоинство.

«И больше не возвращайся!»

Когда Дарден наконец остановился, то обнаружил, что находится на краю Религиозного квартала, рядом с продавцом австралийских орехов, сыпавшим шутками, словно орешками. Задыхаясь, он согнулся, уперев руки в бока. Его легким не хватало воздуха. В висках яростно стучала кровь. Он почти убедил себя, что это от физического напряжения, а не от гнева и отчаяния. Такие чувства не подобают миссионеру. Такие чувства не подобают джентльмену. На что еще толкнет его любовь?

Твердо решив восстановить душевное равновесие, Дарден одернул рубашку, поправил воротничок и двинулся дальше, надеясь, что осанкой и шагом умело подделался под степенность клирика средней руки, который превыше мирских мелочей. Но его выдавали красные, вздувшиеся вены на шее, скрюченные, как когти, пальцы, и сознание этого лишь вызывало еще больший гнев. Как Кэдимон посмел обращаться с ним так, будто Дарден ему совсем чужой! Как посмел этот сморчок предать союз его отца и Церкви!

Но (и это пугает еще больше!) где блюстители порядка, когда они так нужны? Есть же в городе законы против публичного мочеиспускания! Впрочем, это подразумевало наличие гражданских властей, а в существование такой химеры Дарден пока еще себя не убедил. Он не видел ни одного синего, черного или коричневого мундира, не говоря уже о затянутом в него теле, человеке, который символизировал бы закон и порядок и тем самым облек в плоть это понятие. Куда смотрят амбрцы, если по бульварам и переулкам, подземным переходам и мостам над каналами ходят воры, насильники и убийцы? Но этот вопрос навел его на мысли о грибожителях и их нишах-часовнях, и, содрогнувшись от подбородка до пальцев на ногах, он поспешно ее отбросил. Возможно, джунгли еще не ослабили своей хватки.

Наконец, понурившись и глядя себе под ноги, он униженно признал свое поражение, признал нелепость своей попытки. Он выставил себя дураком перед Кэдимоном. Кэдимон ничем ему не обязан. Кэдимон повел себя, как и следовало в разговоре с безбожником.

Со все еще завернутым в страницу из «Преломления света в тюрьме» ожерельем в руках Дарден опять пришел к штаб-квартире «Хоэгботтона и Сыновей», но обнаружил лишь, что возлюбленная уже больше не смотрит из окна третьего этажа. Шок волной пронесся по его позвоночнику, потрясение, от которого (не будь он разумным и рациональным человеком) он отправился бы, неся околесицу, к матери на речной корабль психиатров. Пока его сердце тонуло в море страхов, он пытался вообразить себе тысячи причин: она ушла на ленч, она заболела, ее перевели в другую часть здания. Нет, она никак не могла исчезнуть без следа, потеряться, как потерялся он. Нет, не может быть, что он никогда больше не увидит ее лица. Теперь Дарден понял, откуда у отца взялась та тяга к сброженному сладкому меду, пиву, вину и шампанскому, ибо женщина в окне и была его пьянящим напитком, и он знал, что если бы в путах лихорадки увидел ее фарфоровое лицо, то выжил бы ради нее одной.

Пусть этот город дик, пусть бездомные псы делят тут подворотни с беспризорниками, в чьих пустых глазах отражается странное знание о том, что вскоре они ослепнут, закроются навсегда, исчезнут под только что выклянченными у какого-нибудь джентльмена двумя монетками. Пусть никто на всех дымных, зловонно-зловещих торговых улицах и площадях не знает, кто на самом деле правит Амброй — если ею вообще кто-то пытается править, но она скорее безумно правит сама собой и себя же заводит, как испорченные часы, движимая безумным весом собственной инерции, весом собственного населения, взбивая пыль одной, двумя, тремя сотнями тысяч ног. Пусть под маской цивилизованности скрывается варварство… Та женщина в окне казалась ему более порядочной, более собранной, более владеющей собой и потому более уязвимой его страсти, чем все, с кем Дарден пока сталкивался в Амбре, этой бесценной секреции кита, этом бурлящем вареве из нелепого и возвышенного.

И тут объявился спаситель: Дворак выскочил откуда-то между ожидающим брички мясником- каланчой и увешанным серыми, белыми и огненно-рыжими шкурками мордатым меховщиком. Дворак, одетый во все черное, на фоне которого тем ярче пульсировала красная татуировка. Дворак с носовым платком в кармане куртки, с голубино-белым носовым платком, испачканным по краю алым. На его изуродованном лице играла загадочная, женственная улыбка.

— Ее нет у окна, — сказал Дарден.

Смех растянул губы Дворака, растягивал все шире и шире, открывая глубины красной пещеры.

— Да, ее нет у окна. Но не сомневайтесь, она в здании. Она самая преданная служащая.

— Ты отдал ей книгу?

— Отдал, сэр. — Смех спал до тени улыбки. — Она приняла ее как леди, против воли и с замешательством и, когда я сказал ей, что это подарок от тайного воздыхателя, зарделась.

— Зарделась? — Дардену показалось, с его плеч свалился непомерный груз, кровь загрохотала, голова наполнилась кольцами дыма, облаками, нитями сахарной ваты.

— Зарделась. Честное слово, сэр, это хороший знак.

Трясущимися руками достав из кармана сверток, Дарден отдал его карлику.

— Сейчас ты должен вернуться и найти ее, а когда отыщешь, отдать вот это. Ты должен попросить ее с наступлением темноты прийти ко мне в «Пьяный корабль». Ты знаешь, где он?

Добавить отзыв
ВСЕ ОТЗЫВЫ О КНИГЕ В ИЗБРАННОЕ

0

Вы можете отметить интересные вам фрагменты текста, которые будут доступны по уникальной ссылке в адресной строке браузера.

Отметить Добавить цитату
×