…Не без всегдашнего трепета подходил Орлов к двери государева кабинета, хотя бояться было, в общем-то, нечего. Да и доклад был пустяковый — о публичном чтении студентом Киевской духовной академии Ардалионом Лютифертским скабрёзной поэмы о праведном Лоте и дщерях его.
Как и следовало ожидать, государь стоял у окна, но в его мощной фигуре чувствовалась какая-то затаённая печаль.
— Пришёл? — не оборачиваясь, осведомился царь. — Читай.
Доклад подходил к своей наиболее интересной середине, когда Орлов заметил, что государь стоит на ногах как-то неуверенно. Разглядев, в чём дело, граф ахнул и уронил папку с докладом.
— Удивляешься, милейший? — повернулся к нему государь и сердито царапнул лапой по паркету. — По твоей милости…
— Ваше императорское величество… — испуганно забормотал Орлов.
— Ко-ко-ко, — нетерпеливо оборвал его Николай. — А кто не прислушался к бдительному голосу ротмистра Штаницына? Молчишь?
Потом произошло совсем невообразимое: государь захлопал себя по ляжкам, огорчился и горестно закричал:
— Насест! Есть в этом проклятом дворце хоть один порядочный насест?
Граф с ужасом попятился, у самой двери поскользнулся на кучке помёта, упал, вскочил и бросился прочь.
Вслед ему неслось звонкое петушиное пение. Над Санкт-Петербургом занимался новый день, и этот день никому нигде не сулил ничего хорошего.
— А ты покушай, ваше высокопревосходительство, — хитро увещевал графа по прибытии домой денщик. — Авось и полегчает.
Граф открыл крышку судка. Государь-император, ощипанный и выпотрошенный, смотрел на него скорбным варёным глазом.
— Ваше императорское величество, как же я могу употребить вас в пищу? Зачем это, что Европа скажет? — запричитал граф.
— Не любо — не кушай, — обиделся царь и захлопнул за собой крышку судка.
— Да что вы, ваше сиятельство, — говорил денщик, — курятинка эта не в пример свежая, только что галактионовские мужики на рынок выбросили…
— А цесаревичи… цыплятки то есть? — спросил Орлов, всё ещё надеясь спасти династию.
— А цыплят ихних сейчас ваша кошечка кушают…
Граф побежал спасать-выручать цесаревичей. Но было поздно. Повсюду валялся пух пополам с аксельбантами.
— Эх, кошка, — сказал граф. — Что же ты, кошка?
— А я и не кошка, — сказала кошка и облизала с усов голубую кровь. — Я — Восьмой.
— Сицилист? — выдохнул граф.
— Сицилист, — мрачно кивнула кошка, изготавливаясь к прыжку.
Осознав неизбежность рокового исхода, Орлов истошно закричал:
— Позвольте, я не курица, я не ку…
…Ещё не утихло эхо предсмертного вопля шефа жандармов, когда он проснулся.
— Денщик! — закричал он. — Денщик!!!
Как из-под кровати (а может быть — и действительно из-под неё) возник денщик.
— Что у нас на завтрак? — спросил граф, томимый предчувствием.
— Как велели — курятина-с… — ошеломлённо ответил денщик.
— Отставить курятину! Штаницына ко мне!
Двое на всю Россию,
или С больной головы на здоровую
Вдвойне скоромную сегодня курятину подменила собой овсяная каша, которую граф с плохо скрытым отвращением и поглощал в ожидании ротмистра.
Штаницын вошел, не доложившись, как положено, и Орлова это почему-то нисколько не удивило. Два равно безумных взгляда скрестились осередь комнаты.
— Восьмой? — заговорщицки спросил граф.
— Восьмой, — рыдая, сказал ротмистр и повалился на колени. Орлов поманил его к себе ложкой. Штаницын, как был, на коленях, подошёл к столу. Некоторое время шеф жандармов и ротмистр переговаривались знаками. Со стороны могло показаться, что они разыгрывают пантомиму «Птичий двор». Оба кормили воображаемых кур воображаемым же кормом.
— Вывезешь? Доставишь? — только и спросил граф.
— Христом-господом нашим… — вымолвил Штаницын и опять заплакал.
— Ты уж корми их там… соответственно… блюди… Как тебя по имя-отчеству-то?
— Сергей Сысоевич, — отвечал Штаницын, не осушая глаз.
…Прямо скажем, ротмистру Штаницыну граф не поверил. Он был умён. Но умён, как оказалось, слишком.
Дело в том, что, доведённый до отчаяния неопределённым к себе отношением государя, он принял рапорт Штаницына и его безумие (во всей очевидности, преднамеренное) за очередное монаршее испытание на верность. Видимо, проверить решил император, как поведёт себя верный его охранитель в столь нестандартной ситуации, не проявит ли халатности или вольномыслия.
Поэтому граф условия игры принял и включился в неё со всей живостью.
— А скажи, братец Сергей Сысоевич, — вкрадчиво пытал он ротмистра. — Не выйдет ли в народе нашем возмущения от куриного вида? Скажут — у всех власть как власть, а у нас вон кака страсть!
— Не извольте беспокоиться, ваше сиятельство, — просто, прямо, по-военному ответствовал Штаницын. — Мы, русские люди, ко всякой власти привычны и подчиниться готовы, а в особенности законной. Были под царями, будем под курями — какая разница!
Слушая бред Штаницына, граф лихорадочно соображал, кто же это под него копает. «Съедят, — думал он. — Прямо вот так с эполетами и сожрут. Но подождите, голубчики. Не на того напали. Думали, Орлов растеряется, выкинет Штаницына с работы и тут-то как раз и пропадёт. А потом государь его вызовет, предъявит шизофренические протоколы и просто этак скажет: «А если бы это было правдой?» И сгорел Алексей Фёдорович, синим огнём сгорел. Впрочем, возможно и другое: решил вдруг государь разыграть своего старого солдата. Тогда ещё легче — подхихикнул монаршей шутке, только и всего. А пока играть нужно, делать вид, что веришь этой каналье Штаницыну, ишь как роль исполняет — чисто актёр господин Каратыгин… Но ничего, Орлов тоже актёр, Щепкин, можно сказать…»
Так подумал граф Орлов и успокоился — эка невидаль: вздумали российского подданного глупостью испытывать…
— …А чтобы народ не сомневался, — продолжал между тем Штаницын, — мы царскую фамилию в платье нарядим, в мундирчики, чин по чину, — наконец-то прожектёрская мысль ротмистра развернулась как могла широко. — И на троне небольшенький нашестик пристроим…
«Хитёр, ох, хитёр, — нехорошо думал про собеседника граф. — Поймать хочет, чтобы я насмешку какую-нибудь допустил…»
— И самое главное, ротмистр, — сказал он вслух, — это тайна. Только двое в России будут знать истинное положение вещей. Мы не дадим в обиду своего государя. Для нас он всегда государь, каков бы он ни был — в мундире или в перьях. Самодержец Всероссийский!
«Что, подловил? — внутренне ликовал граф. — Ты мне глупость, а я тебе глупость горшую!»
— А потом, — захлёбываясь, развивал свою мысль ротмистр, — потом и мы привыкнем, что ОНИ — куры, и все привыкнут… Только прямо сейчас нужно постепенно приучать население к мысли…
—.. что курица — птица не в пример более благородная противу орла! — подхватил эстафету
