Мы поднялись по чистой лестнице на четвёртый этаж. Я сразу увидел нужную дверь. Простую деревянную дверь с позеленевшей табличкой: «Здесь живёт Герой Советского Союза Михаил Алымов». Михаил нажал на кнопку звонка.
В квартире раздались шаркающие шаги, звякнула цепочка и дверь отворилась… Они стояли лицом к лицу: Михаил Алымов и Михаил Алымов. Первый, которому не было ещё и тридцати, и второй, которому уже вскоре должно было исполниться девяносто. Несколько секунд в подъезде стояла тишина. Ира всем телом вжалась в молодого Михаила, а он во все глаза смотрел на… себя, стоящего в дверном проёме.
— Вот оно, значит, как… — тихо протянул Алымов-старший. — Заходите, что ли… А Ирочка-то моя в прошлом году… вот ведь оно как… чуток не дожила…
— Я… подожду у машины. — Ну не мог я, не мог видеть эту вивисекцию, на которую привёл Михаила и Ирину. Назовите меня трусом, подлецом, как хотите назовите, но видеть их разговор и слышать его было выше моих сил…
…Они вышли часа через два. Я несколько раз ходил за пивом, малодушно надеясь, что пропущу миг прощания. Молодая пара шла, прижавшись друг к другу, глядя прямо перед собой. Они были тихими, задумчивыми и… повзрослевшими. Старик, напротив, шёл легко, неизвестно чему улыбаясь.
Алымовы подошли к «Победе».
— Садись, Миша, — сказал Алымов, глядя на молодого офицера.
Михаил-старший открыл дверь автомобиля и усадил Ирину. В глазах девушки стояли слёзы.
Михаил-младший посмотрел на меня и протянул руку. Я пожал его тёплую и крепкую ладонь, чувствуя себя последней сволочью. Парень взглянул на меня и вдруг по-мальчишески усмехнулся:
— Можно? — и указал на недопитую бутылку пива в моей руке.
— Ми-ха-иииил! — укоризненно протянул Алымов. — А вот остановит тебя милиционер…
— Меня? Героя Советского Союза? А и пускай, пешком похожу! — Михаил ухарски ухмыльнулся и сделал молодецкий глоток. — А пиво у вас всё-таки отличное!
— Отвернись, — приказал мне Алымов, сам поворачиваясь к «Победе» спиною. Я не стал спорить. Сзади лязгнула дверца, и наступила тишина. Мы оглянулись. В салоне «Победы» никого не было.
Алымов помолчал, глядя в звёздное небо, и тихо сказал:
— Знаешь, в шестьдесят шестом году я был военспецом во Вьетнаме. Меня ранили. Не опасно, но в госпитале отлежаться пришлось. И ко мне привезли жену. Совершенно невероятный случай: ведь считалось, что нас там нет… И, знаешь, был момент, когда можно было сесть в машину… Хоп! И на территории американцев. А не поехали ведь… М-да…
Герой Советского Союза гвардии капитан Михаил Алымов умер через девять дней после нашего разговора. Михаил Викентьевич завещал мне автомобиль «Победа» 1950 года выпуска, стоящий во дворе. Я часто выхожу ночью к машине и, сев на потрескавшееся сиденье, вспоминаю ту ночь.
Ведь получается, что Алымовы всю жизнь знали о том, что путь, которым идёт Советский Союз, окончится пропастью «рыдающих 90-х». Они знали, что всю жизнь проживут в убогой двухкомнатной квартире, а всё, во что они верили, их внуки станут поливать грязью… Михаил и Ирина могли изменить свою судьбу, тогда в 1966 году, на другой стороне земли, но…
Я очень надеюсь, что никогда не увижу своего будущего. Мне это просто не по зубам.
2
ЛИЧНОСТИ ИДЕИ МЫСЛИ
Вячеслав Рыбаков
ПОПЫТКА К ПОЛДНЮ
1
Один мой товарищ и коллега, славный, неглупый и очень веселый человек, любит повторять: из дерьма, конечно, можно сделать конфетку, но все равно это будет конфетка из дерьма.
Другой человек, тоже далеко не глупец, хотя отнюдь не такой весельчак, написал когда-то: ты должен сделать добро из зла, потому что его больше не из чего сделать.
Сопоставив два эти высказывания и проведя одну-единственную несложную подстановку, мы можем заключить, что добро — не конфетка.
Не сладкая пикантная фитюлька, десертная приправа к жизни, но самая насущная и важная ее составляющая. Настолько насущная, что даже сделанное из дерьма добро не утрачивает своей ценности. Возможно, даже наоборот.
Человеческая природа неизменна. Ведь неизменной остается физиология, да и мозг остается органом, предназначенным в первую очередь для обеспечения индивидуальных преимуществ в межвидовой и внутривидовой конкурентной борьбе.
Второй же его главной функцией, уже чисто человеческой, является обеспечение неведомой и не нужной животным осмысленности и одухотворенности индивидуального бытия. Все, что человек делает, как именно человек (то есть помимо удовлетворения насущных физических потребностей и отдохновения посредством самых непритязательных развлечений); все, ради чего он прикладывает серьезные усилия и даже готов поступаться и потребностями, и развлечениями, это — крик: я есть! Я есть и буду! Я не такой, как все, я не затерянная песчинка в куче, не муравей в муравейнике, я уникальный, удивительный, таких, как я, больше нет, не было и быть не может!
Чем большими способностями и талантами одарила человека судьба, тем громче этот крик. В идеале он должен бы звучать на весь мир — и именно к этому в душе своей стремится по мере возможности каждый. А поскольку сам же, как правило, понимает, что так шуметь он вряд ли в состоянии, с еще большим пылом старается заглушить и перекричать уж хотя бы тех, кто поближе.
Тут не прямое тщеславие, и даже не прямой страх смерти — но естественное и неизбежное противодействие индивидуальной души, интереснее, важнее и ценнее которой для нее самой ничего нет, тому жуткому, но очевидному факту, что возникла-то она совершенно случайно, и смысла в ее существовании нет; любой человек, а материалист в особенности, четко осознает, что его никто сюда не звал, никому он тут не нужен, и его исчезновения отсюда никто не заметит.
Все это значит, что люди и в своих животных, и в своих духовных ипостасях не могут и никогда не смогут не конкурировать. Хоть в чем-нибудь. Каков бы ни был мир вокруг, что бы в нем ни происходило, как бы он ни был организован, изобилен и оснащен.
К слову сказать, в этом заключается чисто психологический и потому неизживаемый, обусловленный самой человеческой природой аспект неустойчивости любых слишком уж централизованных режимов. Вне зависимости от эпохи, вне зависимости от целей, которые преследует сам режим — будь то древнекитайская империя Цинь Ши-хуана, где император старался всех поставить в полную зависимость от государства, или социалистический СССР, где пытались избавить народ от волчьих законов капиталистической конкуренции. Дело в том, что эти и подобные им исторические ситуации, казалось бы, столь принципиально различные, характеризуются одним и тем же: конкуренция выводится из личностной сферы и опосредуется высшим властным центром. И тогда тот, кто победил в любой конкурентной ситуации, а кто проиграл, решает уже не сама борьба соперников, но государственная власть. Ей виднее, кому дать, а у кого отнять. А постепенно и сама конкурентная борьба все более уходит из сферы непосредственной схватки в область маневров внутри высших государственных сфер, лихорадочного манипулирования торчащими из государственной машины рычажками.
