- Дрянь! Пошлая! Стыда нет! Она полетела к окну, едва касаясь пола ногами, и ухватилась руками за занавески. - Молчать! - крикнул супруг, подойдя к ней, и, сверкая глазами, топнул ногой. Она молчала. Она глядела на потолок и всхлипывала, имея на лице выражение кающейся девочки, которую хотят наказать. - Так ты так? А? С хлыщом? Хорошо! А перед алтарем? Кто? Хороша жена и мать! Молчать! И он ударил ее по ее хорошенькому хрупкому плечу. - Молчать! Дрянь! Я тебя еще и не так! Если этот прохвост посмеет явиться сюда хоть еще раз, если я тебя хоть еще раз... (слушай!!) увижу с этим мерзавцем, то... не проси милости! В Сибирь пойду, а убью! И его! Ничего мне не стоит! Ступай! Не хочу я тебя видеть! Бугров утер рукавом лоб и глаза и зашагал по гостиной. Лиза, всхлипывая всё громче и громче, подергивая плечами и вздернутым носиком, принялась рассматривать кружева на занавесках. - Блажишь! - закричал супруг. - Глупостей в голове много у дуры! Прихоти всё! Я, брат, Лизавета, этого... не того! У меня не чичирк! Я не люблю! Хочешь свинством заниматься, так... гайда! В доме моем нет тебе места! Марш, коли... В жены пошла, так забудь, выкинь из дурной головы этих франтов! Глупости всё! Другой раз чтоб этого не было! Поговори
{01363}
еще! Мужа люби! Мужу дана, мужа и люби! Так-то! Одного мало? Ступай, пока... М-мучители! Бугров помолчал и крикнул: - Ступай, говорят! Иди в детскую! Чего ревешь? Сама виновата и ревешь! Эка! В прошлом году на Петьке Точкове висла, теперь на этого, прости господи, дьявола повисла... Тьфу! Пора понимать, кто ты! Жена! Мать! В прошлом году неудовольствия вышли, теперь выйдут неудовольствия... Тьфу! Бугров громко вздохнул, и в воздухе запахло хересом. Он возвратился с обеда и был слегка пьян... - Обязанностей не знаешь? Нет!.. Вас учить надо! Вы еще не учены! И маменьки ваши потаскухи и вы... Реви! Да! Реви вот! Бугров подошел к жене и потянул из ее рук занавеску. - Не стой у окна... Людям видно, как ты ревешь... Другой раз чтоб этого не было. От объятий до беды дойдешь... Влопаешься. Нешто мне приятно рога носить? А наставишь, коли возиться с ними, с хамами, будешь... Ну, полно... В другой раз ты... не того... Я ведь... Лиза... Оставь... Бугров вздохнул и обдал Лизу хересовыми парами. - Ты молоденькая, глупенькая, ничего не понимаешь... Меня дома никогда не бывает... Ну, а они и пользуются. Надо быть умной, рассудительной! Надуют! А уж тогда я не выносу... Тогда я шабаш... Кончено! Тогда хоть и помирай ложись. За измену я... я, матушка, всё готов сделать. До смерти избить могу и... прогоню. Иди тогда к своим прохвостам. И Бугров своей большой мягкой ладонью (horribile dictu!) вытер мокрое, заплаканное лицо изменницы Лизы. Он обращался со своей двадцатилетней женой, как с ребенком! - Ну, полно... Извиняю, только чтоб в другой раз... ни боже мой! Извиняю в пятый раз, а уж в шестой не извиню. Это как бог свят. За такие штуки и бог не прощает вашего брата. Бугров нагнулся и потянулся своими лоснящимися губами к головке Лизы. Но поцелуй не удался...
{01364}
В передней, столовой, зале и гостиной захлопали двери, и в гостиную, как вихрь, влетел Грохольский. Он был бледен и дрожал. Руками он махал, мял свою дорогую шляпу. Сюртук болтался на нем, как на вешалке. Он олицетворял собою сильнейшую лихорадку. Увидев его, Бугров отошел от жены и стал смотреть в другое окно. Грохольский подлетел к нему и, махая руками, тяжело дыша и ни на кого не глядя, заговорил дрожащим голосом: - Иван Петрович! Перестанем играть друг перед другом комедию! Довольно нам обманывать один другого! Довольно! Не в силах я! Что хотите делайте, а я не могу. Противно и подло, наконец! Возмутительно! Поймите вы, что возмутительно! Грохольский захлебывался и задыхался. - Не в моих правилах. И вы честный человек. Я люблю ее! Люблю ее больше всего на свете! Вы это заметили и... Обязан я это сказать! 'Что ему сказать?' - подумал Иван Петрович. - Нужно покончить! Комедия эта не может так долго тянуться! Должно это всё чем-нибудь разрешиться. Грохольский вдохнул в себя побольше воздуха и продолжал: - Я жить без нее не могу. Она тоже. Вы ученый
