всё дома сидим? Надо ездить, веселиться, знакомиться... Ведь надо? - Мне ничего не надо, - сказала Лиза и, бледная, худая, поглядела на ту дорожку, по которой приходил к ней Бугров. Грохольский задумался. Он знал, кого она ждет и кого ей надо. - Пойдем, Лиза, домой, - сказал он. - Здесь сыро... - Иди... Я сейчас приду. Грохольский опять задумался. - Ты его ждешь? - спросил он и сделал гримасу, точно его схватили за сердце раскаленными щипцами. - Да... Мне хочется Мише чулочки передать... - Он не придет. - Почем ты знаешь? - Он уехал... Лиза сделала большие глаза... - Он уехал... Уехал в Черниговскую губернию. Я подарил ему свое имение... Лиза страшно побледнела и, чтобы не упасть, ухватилась за плечо Грохольского. - Я проводил его на пароход... В три часа... Лиза вдруг схватила себя за голову, задвигалась и, упав на скамью, затряслась всеми членами. - Ваня!- заголосила она. - Ваня! И я еду, Ваня!.. Голубчик! С ней приключился истерический припадок... И с этого вечера вплоть до самого июля по саду, в котором гуляли дачники, можно было видеть две тени. Тени ходили с утра до вечера и наводили на дачников уныние. За тенью Лизы неотступно шагала тень Грохольского. Я называю их тенями, потому что они оба потеряли свой прежний образ. Они похудели, побледнели, съежились и напоминали
{01389}
собой скорее тени, чем живых людей... Оба чахли, как блоха в классическом анекдоте об еврее, продающем порошки от блох. В начале июля Лиза бежала от Грохольского, оставив записку, в которой она написала, что едет к 'сыну' на время... На время! Бежала она ночью, когда спал Грохольский... Прочитав ее письмо, Грохольский целую неделю слонялся вокруг дачи как безумный, не ел, не спал. В августе он перенес возвратный тиф, а в сентябре укатил за границу. За границей он запил. В вине и разврате думал он найти успокоение. Промотал он всё свое состояние, но не удалось ему, бедняге, выкинуть из головы образ любимой женщины с кошачьей мордочкой... От счастья не умирают, не умирают и от несчастья. Грохольский поседел, но не умер. Он жив и до сих пор... Из-за границы поехал он поглядеть 'одним глазком' на Лизу. Бугров встретил его с распростертыми объятиями и оставил его гостить у себя на неопределенное время. Гостит он у Бугрова и до сих пор... В этом году мне пришлось проезжать через Грохолевку, именье Бугрова. Хозяев я застал ужинавшими... Иван Петрович ужасно обрадовался мне и принялся угощать меня. Он потолстел и чуточку обрюзг. Лицо его по-прежнему сыто, лоснится и розово. Плеши еще нет. Лиза тоже потолстела. Полнота ей не к лицу. Ее личико начинает терять кошачий образ и, увы! приближается к тюленьему. Ее щеки полнеют и вверх, и вперед, и в стороны. Живут Бугровы превосходно. Всего у них много. Прислуги и съестного полнехонький дом... Когда мы поужинали, завязалась беседа. Я, забыв, что Лиза не играет, попросил ее сыграть что-нибудь на рояле. - Она не играет! - сказал Бугров. - Она у меня не игрок... Эй! Кто там? Иван! Позови-ка сюда Григория Васильича! Что он там делает? - И, обратясь ко мне, Бугров добавил: - Сейчас придет игрок... На гитаре играет. А рояль мы для Мишутки держим, его учим... Минут через пять в залу вошел Грохольский, заспанный, нечесаный, небритый... Он вошел, поклонился мне и сел в сторонке.
{01390}
- Ну, кто же так рано ложится спать? - обратился к нему Бугров. - Какой же ты, братец! Всё спит, всё спит... Соня! Ну, сыграй-ка нам повеселее что-нибудь... Грохольский настроил гитару, ударил по струнам и запел: Вчера ожидала я друга... Я слушал пение, глядел на сытую физиомордию Бугрова и думал: 'Паскудная рожа!' Мне захотелось плакать... Окончив пение, Грохольский поклонился нами вышел... - И что мне с ним делать? - обратился ко мне, по уходе его, Бугров. - Беда мне с ним! Днем всё думает, думает... а ночью стонет. Спит, а сам стонет и охает... Болезнь какая-то... Что мне с ним делать, ума не
