{02255}
ДОЧЬ КОММЕРЦИИ СОВЕТНИКА
(РОМАН) Коммерции советник Механизмов имеет трех дочерей: Зину, Машу и Сашу. За каждой из них положено в банк по сто тысяч приданого. Впрочем, не в этом дело. Саша и Маша особенного из себя ничего не представляют. Они отлично пляшут, вышивают, вспыхивают, мечтают, любят поручиков - и больше, кажется, ничего; но зато старшая, Зина, принадлежит к числу редких, недюжинных натур. Легче встретиться на жизненном пути с непьющим репортером, чем с этакой натурой. Были именины Саши. Мы, соседи-помещики, нарядились в лучшие одежды, запрягли лучших коней и поехали с поздравлениями в имение Механизмова. Лет 20 тому назад на месте этого имения стоял кабак. Кабак рос, рос и вырос в прекраснейшую ферму с садами, прудами, фонтанами и бульдогообразными лакеями. Приехав и поздравив, мы тотчас же сели обедать. Подали суп жульен. Перед жульен мы выпили по две рюмки и закусили. - Не выпить ли нам по третьей? - предложил Механизмов. - Бог троицу любит и тово... трое хвациунт консылиум... 8) Латынь, братцы! Яшка, подай-ка, свиная твоя морда, с того стола селедочку! Господа дворяне, ну-кася! Без церемониев! Митрий Петрыч, же ву при але машер! - Ах, папа! - заметила Маша. - Зачем же ты пристаешь? Ты точно купец Водянкин... с угощениями. - Знаю, что говорю! Твое дело - зась! Это я только при гостях позволяю им на себя тыкать! - зашептал мне через стол Механизмов. - Для цивилизации! А без гостей - ни-ни!
{02256}
- Из хама не выйдет пана! - вздохнул сидевший рядом со мной генерал с лентой. - Свиньей был, свинья и есть... Механизмов мало-помалу напился, вспомнил свою кабацкую старину и задурил. Он икал, брался говорить по-французски, сквернословил... - Перестань! - заметил ему его друг генерал. - Всякому безобразию есть свое приличие! Какой же ты... братец! - Безображу не за твои деньги, а за свои! Сам 'Льва и Солнца' имею! Господа, а сколько вы с меня взяли, чтоб меня в почетные мировые произвести? На одном конце стола отчаянно заворочался и треснул чей-то стул. Мы поглядели по направлению треска и увидели два больших черных глаза, метавших молнии и искры на Механизмова. Эти два глаза принадлежали Зине, высокой, стройной брюнетке, затянутой во всё черное. По ее бледному лицу бегали розовые пятна, а в каждом пятне сидела злоба. - Прошу тебя, отец, перестать! - сказала Зина. - Я не люблю шутов! Механизмов робко взглянул на ее глаза, завертелся, выпил залпом стакан коньяку и умолк. 'Эге! - подумали мы. - Эта не Саша и не Маша... С этой нельзя шутить... Натура не дюжинная... Тово-с...' И я залюбовался разгневанным лицом. Признаюсь, я и ранее был неравнодушен к Зине. Она прекрасна, глядит, как Диана, и вечно молчит. А вечно молчащая дева, сами знаете, носит в себе столько тайн! Это бутыль с неизвестного рода жидкостью - выпил бы, да боишься: а вдруг яд? После обеда я подошел к Зине и, чтобы показать ей, что есть люди, которые понимают ее, заговорил о среде заедающей, о правде, труде, женской свободе. С женской свободы под влиянием 'шофе' переехал я на паспортную систему, денежный курс, женские курсы... Я говорил с жаром, с дрожью, раз десять порывался схватить ее за руку... Говорил, впрочем, искренно, и складно, точно передовую статью вслух читал. А она слушала и глядела на меня. Глаза ее становились всё шире и круглее... Щеки заметно побледнели под влиянием моей речи... Наконец в глазах ее почему-то мелькнул испуг.
{02257}
- Неужели вы говорите всё это искренно? - спросила она, почему-то млея от ужаса. - Я... не искренно?!.. Вам? Мне... Да клянусь вам, что... Она схватила меня за руку, нагнулась к моему лицу и, задыхаясь, прошептала: - Будьте сегодня в десять часов вечера в мраморной беседке... Умоляю вас! Я вам всё скажу! Всё! Прошептала и скрылась за дверью. Я замер... 'Полюбила! - подумал я, заглядывая на себя в зеркало. - Не устояла!' Я - к чему скромничать? - обаятельный мужчина. Рослый, статный, с черной, как смоль, бородой... В
