висевший в кабинете акцизного, потерялся: дошел до 35,8 и в нерешимости остановился... С обывателей лил пот, как с заезженных лошадей, и на них же засыхал; лень было вытирать. По большой базарной площади, в виду домов с наглухо закрытыми ставнями, шли два обывателя: казначей Почешихин и ходатай по делам (он же и старинный корреспондент 'Сына отечества') Оптимов. Оба шли и по случаю жары молчали. Оптимову хотелось осудить управу за пыль и нечистоту базарной площади, но, зная миролюбивый нрав и умеренное направление спутника, он молчал. На середине площади Почешихин вдруг остановился и стал глядеть на небо. - Что вы смотрите, Евпл Серапионыч? - Скворцы полетели. Гляжу, куда сядут. Туча тучей! Ежели, положим, из ружья выпалить, да ежели потом собрать... да ежели... В саду отца протоиерея сели! - Нисколько, Евпл Серапионыч. Не у отца протоиерея, а у отца дьякона Вратоадова. Если с этого места выпалить, то ничего не убьешь. Дробь мелкая и, покуда долетит, ослабнет. Да и за что их, посудите, убивать? Птица насчет ягод вредная, это верно, но все-таки тварь, всякое дыхание. Скворец, скажем, поет... А для чего он, спрашивается, поет? Для хвалы поет. Всякое дыхание да хвалит господа. Ой, нет! Кажется, у отца протоиерея сели! Мимо беседующих бесшумно прошли три старые богомолки с котомками и в лапотках. Поглядев вопросительно на Почешихина и Оптимова, которые всматривались почему-то в дом отца протоиерея, они пошли тише и, отойдя немного, остановились и еще раз взглянули на
{03025}
друзей и потом сами стали смотреть на дом отца протоиерея. - Да, вы правду сказали, они у отца протоиерея сели, - продолжал Оптимов. - У него теперь вишня поспела, так вот они и полетели клевать. Из Протопоповой калитки вышел сам отец протоиерей Восьмистишиев и с ним дьячок Евстигней. Увидев обращенное в его сторону внимание и не понимая, на что это смотрят люди, он остановился и, вместе с дьячком, стал тоже глядеть вверх, чтобы понять. - Отец Паисий, надо полагать, на требу идет, - сказал Почешихин. - Помогай ему бог! В пространстве между друзьями и отцом протоиереем прошли только что выкупавшиеся в реке фабричные купца Пурова. Увидев отца Паисия, напрягавшего свое внимание на высь поднебесную, и богомолок, которые стояли неподвижно и тоже смотрели вверх, они остановились и стали глядеть туда же. То же самое сделал и мальчик, ведший нищего-слепца, и мужик, несший для свалки на площади бочонок испортившихся сельдей. - Что-то случилось, надо думать, - сказал Почешихин. - Пожар, что ли? Да нет, не видать дыму! Эй, Кузьма! - крикнул он остановившемуся мужику. - Что там случилось? Мужик что-то ответил, но Почешихин и Оптимов ничего не расслышали. У всех лавочных дверей показались сонные приказчики. Штукатуры, мазавшие лабаз купца Фертикулина, оставили свои лестницы и присоединились к фабричным. Пожарный, описывавший босыми ногами круги на каланче, остановился и, поглядев немного, спустился вниз. Каланча осиротела. Это показалось подозрительным. - Уж не пожар ли где-нибудь? Да вы не толкайтесь! Чёрт свинячий! - Где вы видите пожар? Какой пожар? Господа, разойдитесь! Вас честью просят! - Должно, внутри загорелось! - Честью просит, а сам руками тычет. Не махайте руками! Вы хоть и господин начальник, а вы не имеете никакого полного права рукам волю давать! - На мозоль наступил! А, чтоб тебя раздавило! - Кого раздавило? Ребята, человека задавили!
{03026}
- Почему такая толпа? За какой надобностью? - Человека, ваше выскблаародие, задавило! - Где? Рразойдитесь! Господа, честью прошу! Честью просят тебя, дубина! - Мужиков толкай, а благородных не смей трогать! Не прикасайся! - Нешто это люди? Нешто их, чертей, проймешь добрым словом? Сидоров, сбегай-ка за Акимом Данилычем! Живо! Господа, ведь вам же плохо будет! Придет Аким Данилыч, и вам же достанется! И ты тут, Парфен?! А еще тоже слепец, святой старец! Ничего не видит, а туда же, куда и люди, не повинуется! Смирнов, запиши Парфена! - Слушаю! И пуровских прикажете записать? Вот этот самый, который щека распухши, - это пуровский! - Пуровских не записывай покуда... Пуров завтра
