- И никакого тут нет намека, - говорит телеграфист, несколько струсив. - Я не говорю о присутствующих. Это я так... вообще... Помилуйте!.. Все знают, что вы из любви... Приданое пустяшное... - Нет, не пустяшное! - обижается Дашенькина мать. - Ты говори, сударь, да не заговаривайся! Кроме того, что мы тысячу рублей, мы три салопа даем, постелю и вот эту всю мебель! Поди-кась найди в другом месте такое приданое!
{03100}
- Я ничего... Мебель, действительно, хорошая... но я в том смысле, что вот они обижаются, будто я намекнул... - А вы не намекайте, - говорит невестина мать. - Мы вас по вашим родителям почитаем и на свадьбу пригласили, а вы разные слова... А ежели вы знали, что Егор Федорыч из интереса женится, то что же вы раньше молчали? Пришли бы да и сказали по-родственному: так и так, мол, на интерес польстился... А тебе, батюшка, грех! - обращается вдруг невестина мать к жениху, слезливо мигая глазами. - Я ее, может, вскормила, вспоила... берегла пуще алмаза изумрудного, деточку мою, а ты... ты из интереса... - И вы поверили клевете? - говорит Апломбов, вставая из-за стола и нервно теребя свои щетинистые волосы. - Покорнейше вас благодарю! Мерси за такое мнение! А вы, господин Блинчиков, - обращается он к телеграфисту, - вы хоть и знакомый мне, но я не позволю вам такие безобразия строить в чужом доме! Позвольте вам выйти вон! - То есть как? - Позвольте вам выйти вон! Желаю, чтобы и вы были таким честным человеком, как я! Одним словом, позвольте вам выйти вон! - Да оставь! Будет тебе! - осаживают жениха его приятели. - Ну, стоит ли? Садись! Оставь! - Нет, я желаю показать, что он не имеет никакой полной правы! Я по любви вступил в законный брак. Чего же вы сидите, не понимаю! Позвольте вам выйти вон! - Я ничего... Я ведь... - говорит ошеломленный телеграфист, поднимаясь из-за стола. - Не понимаю даже... Извольте, я уйду... Только вы отдайте мне сначала три рубля, что вы у меня на пикейную жилетку заняли. Выпью вот еще и... уйду, только вы сначала долг отдайте. Жених долго шепчется со своими приятелями. Те по мелочам дают ему три рубля, он с негодованием бросает их телеграфисту, и последний, после долгих поисков своей форменной фуражки, раскланивается и уходит. Так иногда может кончиться невинный разговор об электричестве! Но вот кончается ужин... Наступает
{03101}
ночь. Благовоспитанный автор надевает на свою фантазию крепкую узду и накидывает на текущие события темную вуаль таинственности. Розоперстая Аврора застает еще Гименея в Пятисобачьем переулке, но вот настает серое утро и дает автору богатый материал для Части второй и последней Серое осеннее утро. Еще нет и восьми часов, а в Пятисобачьем переулке необычайное движение. По тротуарам бегают встревоженные городовые и дворники; у ворот толпятся озябшие кухарки с выражением крайнего недоумения на лицах... Во все окна глядят обыватели. Из открытого окна прачечной, нажимая друг друга висками и подбородками, глядят женские головы. - Не то снег, не то... и не разберешь, что оно такое, - слышатся голоса. В воздухе от земли до крыш кружится что-то белое, очень похожее на снег. Мостовая бела, уличные фонари, крыши, дворницкие скамьи у ворот, плечи и шапки прохожих - всё бело. - Что случилось? - спрашивают прачки у бегущих дворников. Те в ответ машут руками и бегут дальше... Они и сами не знают, в чем дело. Но вот, наконец, медленно проходит один дворник и, беседуя сам с собой, жестикулирует руками. Очевидно, он побывал на месте происшествия и знает всё. - Что, родименький, случилось? - спрашивают у него прачки из окна. - Неудовольствие, - отвечает он. - В доме Мымриной, что вчерась была свадьба, жениха обсчитали. Вместо тысячи - девятьсот дали. - Ну, а он что? - Осерчал. Я, говорит, того, говорит... Распорол в сердцах перину и выпустил пух в окно... Ишь, сколько пуху! Снег словно! - Ведут! Ведут! - слышатся голоса. - Ведут! От дома вдовы Мымриной движется процессия.
