хранить тебя, как зеницу ока, пока жив буду, я воспитаю тебя, сделаю из
{03327}
тебя женщину! Обещаю тебе это, и вот тебе моя честная рука! Я говорил с искренним увлечением, с чувством, как jeune premier, исполняющий самое патетическое место в своей роли... Говорил я прекрасно, и недаром похлопала мне крыльями пролетевшая над нашими головами орлица. А моя Оля взяла мою протянутую руку, подержала ее в своих маленьких руках и с нежностью поцеловала. Но это не было знаком согласия... На глупеньком личике неопытной, никогда ранее не слышавшей речей женщины выражалось недоумение... Она всё еще продолжала не понимать меня. - Ты говоришь, идти к тебе... - проговорила она, думая... - Я тебя не совсем понимаю... Разве ты не знаешь, что скажет он? - Да какое тебе дело до того, что он скажет? - Как какое? Нет, Сережа, и не говори лучше... Оставь это, пожалуйста... Ты меня любишь, и больше мне ничего не нужно. С твоей любовью хоть в аду жить... - Но как же ты будешь, дурочка? - Я буду жить здесь, а ты... будешь приезжать каждый день... Я буду выходить тебя встречать. - Но я без содрогания не могу представить себе этой твоей жизни!.. Ночью - он, днем - я... Нет, это невозможно! Оля, я так люблю тебя в настоящую минуту, что... я даже безумно ревнив... Я даже и не подозревал за собой способности на такие чувства... Но какая неосторожность! Я держал ее за талию, а она нежно гладила мою руку в то время, когда во всякую минуту можно было ждать, что кто-нибудь пройдет по аллее и увидит нас. - Идем, - сказал я, отдергивая свои руки. - Оденься и едем! - Но как ты всё это скоро... - промычала она плаксивым голосом. - Спешишь, словно на пожар... И бог знает что выдумал! Убежать сейчас же после венца! Что люди скажут! И Оленька пожала плечами. На лице ее было столько недоумения, удивления и непонимания, что я махнул рукой и отложил решение ее 'жизненного вопроса' до следующего раза. Да и некогда уже было продолжать
{03328}
нашу беседу: мы всходили по каменным ступеням террасы и слышали людской говор. Перед дверью в столовую Оля поправила свою прическу, оглядела платье и вошла. На лице ее не заметно было смущения. Вошла она, сверх ожидания моего, очень храбро. - Возвращаю вам, господа, беглянку, - сказал я, входя и садясь на свое место. - Насилу нашел... Даже утомился... Выхожу в сад, смотрю, а она изволит прохаживаться по аллее... 'Зачем вы здесь?' - спрашиваю... - 'Да так, говорит, душно!..' Оля поглядела на меня, на гостей, на мужа... и захохотала. Ей стало вдруг смешно, весело. На лице ее я прочел желание поделиться со всей этой обедающей толпой своим внезапно набежавшим на нее счастьем, и, не имея возможности передать его на словах, она вылила его в своем смехе. - Какая я смешная! - сказала она. - Хохочу и сама не знаю, чего хохочу... Граф, смейтесь! - Горько! - крикнул Калинин. Урбенин кашлянул и поглядел вопросительно на Олю. - Ну? - спросила она, на секунду нахмурив брови. - Кричат-с - 'горько', - ухмыльнулся Урбенин, поднимаясь и вытирая салфеткой губы. Ольга поднялась и дала ему поцеловать себя в неподвижные губы... Поцелуй этот был холоден, но еще более он поджег костер, тлевший в моей груди и готовый каждую минуту вспыхнуть пламенем... Я отвернулся и, стиснув губы, стал ждать конца обеда... Конец этот наступил, к счастью, скоро, иначе бы я не выдержал... - Поди сюда! - сказал я грубо, подходя после обеда к графу. Граф с удивлением поглядел на меня и последовал за мной в пустую комнату, куда я повел его... - Что тебе нужно, дружочек? - спросил он, расстегивая жилетку и отрыгнув... - Выбирай кого-нибудь из двух... - сказал я, едва держась на ногах от охватившего меня гнева. - Или я, или Пшехоцкий! Если ты не обещаешь мне, что через час этот подлец оставит твою деревню, я к тебе более ни ногой!.. Даю тебе на ответ полминуты! Граф выронил изо рта. сигару и расставил руки...
{03329}
- Что с тобой, Сережа? - спросил он, делая большие глаза. - На тебе лица нет!
