стола, потом сел поодаль. За него вступились офицеры. Штабс-капитан Полянский стал уверять Варю, что Пушкин в самом деле психолог, и в доказательство привел два стиха из Лермонтова; поручик Гернет сказал, что если бы Пушкин не был психологом, то ему не поставили бы в Москве памятника. - Это хамство! - доносилось с другого конца стола. - Я так и губернатору сказал: это, ваше превосходительство, хамство! - Я больше не спорю! - крикнул Никитин. - Это его же царствию не будет конца! Баста! Ах, да поди ты прочь, поганая собака! - крикнул он на Сома, который положил ему на колени голову и лапу. 'Ррр... нга-нга-нга'... - послышалось из-под стула. - Сознайтесь, что вы не правы! - крикнула Варя. - Сознайтесь! Но пришли гостьи-барышни, и спор прекратился сам собой. Все отправились в зал. Варя села за рояль и стала играть танцы. Протанцевали сначала вальс, потом польку, потом кадриль с grand-rond, которое провел по всем комнатам штабс-капитан Полянский, потом опять стали танцевать вальс. Старики во время танцев сидели в зале, курили и смотрели на молодежь. Между ними находился и Шебалдин,
{08316}
директор городского кредитного общества, славившийся своей любовью к литературе и сценическому искусству. Он положил начало местному 'Музыкально-драматическому кружку' и сам принимал участие в спектаклях, играя почему-то всегда только одних смешных лакеев или читая нараспев 'Грешницу'. Звали его в городе мумией, так как он был высок, очень тощ, жилист и имел всегда торжественное выражение лица и тусклые неподвижные глаза. Сценическое искусство он любил так искренно, что даже брил себе усы и бороду, а это еще больше делало его похожим на мумию. После grand-rond он нерешительно, как-то боком подошел к Никитину, кашлянул и сказал: - Я имел удовольствие присутствовать за чаем во время спора. Вполне разделяю ваше мнение. Мы с вами единомышленники, и мне было бы очень приятно поговорить с вами. Вы изволили читать 'Гамбургскую драматургию' Лессинга? - Нет, не читал. Шебалдин ужаснулся и замахал руками так, как будто ожег себе пальцы, и, ничего не говоря, попятился от Никитина. Фигура Шебалдина, его вопрос и удивление показались Никитину смешными, но он все-таки подумал: 'В самом деле неловко. Я - учитель словесности, а до сих пор еще не читал Лессинга. Надо будет прочесть'. Перед ужином все, молодые и старые, сели играть в 'судьбу'. Взяли две колоды карт: одну сдали всем поровну, другую положили на стол рубашкой вверх. - У кого на руках эта карта, - начал торжественно старик Шелестов, поднимая верхнюю карту второй колоды, - тому судьба пойти сейчас в детскую и поцеловаться там с няней. Удовольствие целоваться с няней выпало на долю Шебалдина. Все гурьбой окружили его, повели в детскую и со смехом, хлопая в ладоши, заставили поцеловаться с няней. Поднялся шум, крик... - Не так страстно! - кричал Шелестов, плача от смеха. - Не так страстно! Никитину вышла судьба исповедовать всех. Он сел на стул среди залы. Принесли шаль и накрыли его
{08317}
с головой. Первой пришла к нему исповедоваться Варя. - Я знаю ваши грехи, - начал Никитин, глядя в потемках на ее строгий профиль. - Скажите мне, сударыня, с какой это стати вы каждый день гуляете с Полянским? Ох, недаром, недаром она с гусаром! - Это плоско, - сказала Варя и ушла. Затем под шалью заблестели большие неподвижные глаза, обозначился в потемках милый профиль и запахло чем-то дорогим, давно знакомым, что напоминало Никитину комнату Манюси. - Мария Годфруа, - сказал он и не узнал своего голоса - так он был нежен и мягок, - в чем вы грешны? Манюся прищурила глаза и показала ему кончик языка, потом засмеялась и ушла. А через минуту она уже стояла среди залы, хлопала в ладоши и кричала: - Ужинать, ужинать, ужинать! И все повалили в столовую. За ужином Варя опять спорила и на этот раз с отцом. Полянский солидно ел, пил красное вино и рассказывал Никитину, как он раз зимою, будучи на войне, всю ночь простоял по колено в болоте; неприятель был близко, так что не позволялось ни говорить, ни курить, ночь была холодная, темная, дул пронзительный ветер. Никитин слушал и косился на Манюсю. Она глядела на
