вздохнул и первый вышел из кабинета.
{08338}
В соседней комнате за столом сидели дочери Рашевича, Женя и Ираида, 24 и 22-х лет, обе черноглазые, очень бледные, одинакового роста. Женя с распущенными волосами, а Ираида с высокою прической. Перед тем, как есть, обе выпили по рюмке горькой настойки, с таким видом, как будто это они выпили нечаянно, первый раз в жизни, и обе сконфузились и захохотали. - Не шалите, девочки, - сказал Рашевич. Женя и Ираида между собой говорили по-французски, а с отцом и гостем по-русски. Перебивая друг друга и мешая русскую речь с французской, они стали быстро рассказывать, как именно в эту пору, в августе, они в прежние годы уезжали в институт и как это было весело. Теперь же ехать некуда и приходится жить и усадьбе безвыездно всё лето и зиму. Какая скука! - Не шалите, девочки, - повторил Рашевич. Ему самому хотелось говорить. Если при нем говорили другие, то он испытывал чувство, похожее на ревность. - Такие-то дела, дорогой мой... - начал он опять, ласково глядя на следователя. - Мы по доброте и простоте и из страха, чтобы нас не заподозрили в отсталости, братаемся, извините, со всякою дрянью, проповедуем братство и равенство с кулаками и кабатчиками; но если бы мы пожелали вдуматься, то и увидели бы, до какой степени преступна эта наша доброта. Мы сделали то, что цивилизация висит уже на волоске. Дорогой мой! То, что веками добывали наши предки, не сегодня-завтра будет поругано и истреблено этими новейшими гуннами... После ужина все пошли в гостиную. Женя и Ираида зажгли свечи на рояле, приготовили ноты... Но отец всё продолжал говорить, и неизвестно было, когда он кончит. Они уже с тоской и досадой смотрели на эгоиста-отца, для которого, очевидно, удовольствие поболтать и блеснуть своим умом было дороже и важнее, чем счастье дочерей. Мейер - единственный молодой человек, который бывал в их доме, бывал - они это знали - ради их милого женского общества, но неугомонный старик завладел им и не отпускал его от себя ни на шаг. - Подобно тому, как западные рыцари отразили нападение монголов, так и мы, пока еще не поздно,
{08339}
должны сплотиться и ударить дружно на нашего врага, - продолжал Рашевич тоном проповедника, поднимая вверх правую руку. - Пусть я явлюсь перед чумазым не как Павел Ильич, а как грозный и сильный Ричард Львиное Сердце. Перестанем же деликатничать с ним, довольно! Давайте мы все сговоримся, что едва близко подойдет к нам чумазый, как мы бросим ему прямо в харю слова пренебрежения: 'Руки прочь! Сверчок, знай свой шесток!' Прямо в харю! - продолжал Рашевич с восторгом, тыча перед собой согнутым пальцем. - В харю! В харю! - Я не могу этого, - проговорил Мейер, отворачиваясь. - Почему же? - живо спросил Рашевич, предчувствуя интересный и продолжительный спор. - Почему же? - Потому, что я сам мещанин. Сказавши это, Мейер покраснел, и даже шея у него надулась, и даже слезы заблестели на глазах. - Мой отец был простым рабочим, - добавил он грубым, отрывистым голосом, - но я в этом не вижу ничего дурного. Рашевич страшно смутился и, ошеломленный, точно пойманный на месте преступления, растерянно смотрел на Мейера и не знал, что сказать. Женя и Ираида покраснели и нагнулись к нотам; им было стыдно за своего бестактного отца. Минута прошла в молчании, и стало невыносимо совестно, когда вдруг как-то болезненно, натянуто и некстати прозвучали в воздухе слова: - Да, я мещанин и горжусь этим. Затем Мейер, неловко спотыкаясь о мебель, простился и быстро пошел в переднюю, хотя еще не подавали лошадей. - А вам будет сегодня темненько ехать, - бормотал Рашевич, идя за ним. - Луна теперь поздно восходит. Оба стояли на крыльце в потемках и ждали, когда подадут лошадей. Было прохладно. - Звезда упала... - проговорил Мейер, кутаясь в пальто. - В августе их много падает. Когда подали лошадей, Рашевич поглядел внимательно на небо и сказал со вздохом: - Явление, достойное пера Фламмариона...
{08340}
Проводив гостя, он прошелся по саду, жестикулируя в
