прижал его к груди и проговорил страстно, неудержимо, отдаваясь опять сладкому восторгу, какой он испытал вчера ночью, сидя под зонтиком: - Прошу вас, подарите мне его. Я сохраню на память о вас... о нашем знакомстве. Он такой чудесный! - Возьмите, - сказала она и покраснела. - Но чудесного ничего в нем нет. Он смотрел на нее с упоением, молча и не зная, что сказать. - Что же это я держу вас на жаре? - сказала она после некоторого молчания и рассмеялась. - Пойдемте в комнаты. - А я вас не обеспокою? Вошли в сени. Юлия Сергеевна побежала наверх, шумя своим платьем, белым, с голубыми цветочками. - Меня нельзя обеспокоить, - ответила она, останавливаясь на лестнице, - я ведь никогда ничего не делаю. У меня праздник каждый день, от утра до вечера. - Для меня то, что вы говорите, непонятно, - сказал он, подходя к ней. - Я вырос в среде, где трудятся каждый день, все без исключения, и мужчины и женщины. - А если нечего делать? - спросила она. - Надо поставить свою жизнь в такие условия, чтобы труд был необходим. Без труда не может быть чистой и радостной жизни. Он опять прижал к груди зонтик и сказал тихо, неожиданно для самого себя, не узнавая своего голоса: - Если бы вы согласились быть моею женой, я бы всё отдал. Я бы всё отдал... Нет цены, нет жертвы, на какую бы я ни пошел.
{09020}
Она вздрогнула и посмотрела на него с удивлением и страхом. - Что вы, что вы! - проговорила она, бледнея. - Это невозможно, уверяю вас. Извините. Затем быстро, всё так же шумя платьем, пошла выше и скрылась в дверях. Лаптев понял, что это значит, и настроение у него переменилось сразу, резко, как будто в душе внезапно погас свет. Испытывая стыд, унижение человека, которым пренебрегли, который не нравится, противен, быть может, гадок, от которого бегут, он вышел из дому. 'Отдал бы всё, - передразнил он себя, идя домой по жаре и вспоминая подробности объяснения. - Отдал бы всё, - совсем по-купечески. Очень кому нужно это твое всё!' Всё, что он только что говорил, казалось ему, было глупо до отвращения. Зачем он солгал, что он вырос в среде, где трудятся все без исключения? Зачем он говорил назидательным тоном о чистой, радостной жизни? Это не умно, не интересно, фальшиво - фальшиво по-московски. Но вот мало-помалу наступило безразличное настроение, в какое впадают преступники после сурового приговора, он думал уже о том, что, слава богу, теперь всё уже прошло, и нет этой ужасной неизвестности, уже не нужно по целым дням ожидать, томиться, думать всё об одном; теперь всё ясно; нужно оставить всякие надежды на личное счастье, жить без желаний, без надежд, не мечтать, не ждать, а чтобы не было этой скуки, с которой уже так надоело нянчиться, можно заняться чужими делами, чужим счастьем, а там незаметно наступит старость, жизнь придет к концу - и больше ничего не нужно. Ему уж было всё равно, он ничего не хотел и мог холодно рассуждать, но в лице, особенно под глазами, была какая-то тяжесть, лоб напрягался, как резина, - вот-вот брызнут слезы. Чувствуя во всем теле слабость, он лег в постель и минут через пять крепко уснул. III Предложение, которое так неожиданно сделал Лаптев, привело Юлию Сергеевну в отчаяние. Она знала Лаптева немного, познакомилась с ним случайно; это был богатый человек, представитель известной
{09021}
московской фирмы 'Федор Лаптев и сыновья', всегда очень серьезный, по-видимому умный, озабоченный болезнью сестры; казалось ей, что он не обращал на нее никакого внимания, и сама она была к нему совершенно равнодушна, - и вдруг это объяснение на лестнице, это жалкое, восхищенное лицо... Предложение смутило ее и своею внезапностью, и тем, что произнесено было слово жена, и тем, что пришлось ответить отказом. Она уже не помнила, что сказала Лаптеву, но продолжала еще ощущать следы того порывистого, неприятного чувства, с каким отказала ему. Он не нравился ей; наружность у него была приказчицкая, сам он был не интересен, она не могла ответить иначе, как отказом, но всё же ей было неловко, как будто она поступила дурно. - Боже мой, не входя в комнаты, прямо на лестнице, - говорила она с отчаянием, обращаясь к образку,
