Дневник, 2004 год

тесной и душной аудитории. Все его собственные знания и привычки, культурные символы заритмизированы. Зал выжидательно, без аплодисментов, молчал. М. б., в стихах Кинжеева установка на общую музыку? Она трагически не возникла. С белой, коротко стриженой бородой, с сигаретой в руке, в очках, спущенных на нос, кольцо с камнем на левой руке. Возле компьютера стоит бутылка нашего коньяка. Заговорил о китайском императоре Цинь Шихуанди. Все знающий и всюду побывавший мэтр говорит с несмышленышами. Я вспомнил музей терракотового войска в Сиани. Главная ошибка: это войско не было закопано, как утверждал поэт у подножия Великой китайской стены. Ой, как она далеко! Какое это насилие над культурными реалиями, имитация поэзии. Недостаточная филология педагогического института. Эти все фразы я выписываю из своей записной книжки. Строчки, как горошины при лущении стручков.

В перерыв — через 20 минут — переговорили с Таней Бек: она-то все знает, сразу же сдала: полуказах-полуеврей. Мы оба немножко недоумеваем. Куда все подевалось? Но тем не менее голос у Бахыта уверенный, «с выражением», как бараний курдюк, жирный, самодовольный. Что меня удивляет: это чтение меня лично не «набивает» поэтическими образами. М. б., эти образы существуют только в контексте?

Прозаические перебивки. «Знаете ли вы, что такое слово «повторник»? Это человек, который сидел в сталинские времена по 58-й статье, и по отбытии срока ему автоматически давали второй срок». Отец у меня по 58-й статье сидел, и что-то я не помню «второго автоматического» срока. Интересно говорил о смерти и об архивах по Пастернаку.

Девочки, составляющие большинство семинара, дружно захлопали. Вопросы. Ответы: «Несмотря на жизнь за рубежом 22 года, я не люблю западную поэзию». «Книжка складывается за 2–3 года, в книжке 50 стихотворений». «В стихах можно сказать только о том, что относится к Богу». «Богу можно служить любым искусством». «Собрались будущие писатели здесь, как в казино; гарантий никаких, графоман ты или поэт». Вопрос: «Писали ли вы на языке отцов?» «Никто из казахов не знает казахского языка». Это он уж слишком!

Потом начал читать свои молодые стихи. Это было хорошо.

Передо мной сидела, облокотясь на стол, девушка с обнаженным, по моде, крупом. Слушаю стихи, любуюсь на черные шелковые трусики, на шелковую кожу. Не очень хорошо, как мне показалось, завистливо, Кинжеев отозвался о Лимонове. По важности и степенности они с С. Чуприниным похожи. Под конец прочел стихотворение Ходасевича. Это оказалось опасным, сразу многие стихи, прочитанные ранее, стали превращаться в пыль.

В час дня обсуждали повесть Оксаны… Семинар построил хорошо, сначала прочитали два этюда: Алексея Упатова и Жени Ильина, по поводу «летних размышлений». Оба написаны с блеском, эти двое — очень умные, способные, по-разному думающие люди. Я жду обсуждения Упатова с большим нетерпением. Уже по этюду видно, что он — человек, глубоко и серьезно верующий, не позволяющий себе верить «по моде». К тому же оба парня владеют словом. Во время обсуждения повести Оксаны обратил внимание, что девочка эта, по крайней мере в устных выступлениях, умна и точна. Повесть разобрали, решили, что надо что-то делать с окончанием, в котором поменялась стилистика, а начало — просто прекрасно. Я очень благодарен Иркутску, который в мое московское рафинированное сборище посылает новый импульс, импульс жизни в провинции, импульс русского мировоззрения.

Вечером пришлось ехать в театр. Сезон начался, надо быть в курсе всего. Это была «Екатерина Ивановна» Леонида Андреева в театре Светланы Враговой. О постановке даже трудно говорить, ибо она по возможностям и расцветкам — уникальна как для Москвы, так и для мирового театра. Каждое действие проходит в другом зале огромного театра «Модерн». Залы, правда, маленькие, но везде иные интерьеры — то витражи, то классическая мебель, то тяжелый немецкий импрессионизм, играла и сама Врагова, продемонстрировав мелкую, но чрезвычайно выразительную технику; практически в этой технике играют все, я даже не уверен, что всё это можно слушать на большой сцене. Хотя, возможно, и на большой сцене это выглядело бы интересно. особенно хороши были Олег Царев и Сергей Пинегин. Екатерину Ивановну играла дочь Юрия Яковлева — Алена Яковлева. Пьеса эта вроде бы не закончена Л. Андреевым, и последний акт вызывает самые большие сомнения. Я вспоминаю тут слова кого-то из классиков: «он меня пугает, а мне не страшно». Так и последний акт этой пьесы — пугливо и конформистски несчастная, изменившая мужу Екатерина Ивановна, прошедшая через оргии декаданса, возвращается к мужу… Очень хорошо, что серьезна и напряженна та атмосфера, которая льется из зала.

Приехал домой около двенадцати.

15 сентября, среда. В три часа состоялось совещание в РАО. Текущие проблемы, старая идея Юры Антонова по смежным правам во что бы то ни стало присосаться к РАО, а также просто налёты работавшего здесь ранее и когда-то уволенного Ахмета Тагибова, наша перепуганная русская публика: справимся и с этим? На заседании правления возникла мысль о 50- тысячном призе РАО за лучшую музыку в кино.

16 сентября, четверг. Пропускаю всю институтскую мелочевку. В том числе и приказ об отчислении, который подписал, как и обещал, 15-го. Ой, как просто на всех накричать и сказать, что всех выгоню, если не сдадите экзамены. Значительно труднее подписать приказ на двух-трех действительно двоечников. А если они талантливые двоечники? Подписал. В том числе и на Фролова, который ездил у нас в Данию. Мальчик думал избежать физкультуры, теперь в назидание всем пусть покрутится!

В 16 часов Александр Потёмкин устроил свой творческий вечер в Малом зале ЦДЛ. Конечно, это был достаточно амбициозный проект миллионера и богатого человека. Выступая на этом вечере первым, я сказал, что, наверное, мне предоставили слово в силу того, что мы когда-то с Потемкиным работали в «Комсомольской правде». Я говорил, что есть у него блестящие страницы, но значительно хуже с языком, плохо с культурой, я думал, что если бы начать ему с этими знаниями, будучи еще студентом Литинститута, тогда бы он, может быть, стал изумительным писателем. Для меня это и еще один вопрос: можно ли проникнуть в литературу через тиражи, через массмедиа, через прессу? По этому поводу одна из выступающих критиков сказала: «Александр Петрович, не тратьте деньги на роскошные издания своих книг и на постеры». Сказала она это, конечно с некоторым юношеским перехлёстом, но надо отметить, что такого букета выступающих не собирал ни один писатель. В зале — Аннинский, Гачев, Светлана Семенова, Наталия Корниенко, Раппопорт, пришел Игорь Волгин, выступал даже Сережа Сибирцев. Оттенки разные. Но недостаточность была везде. Конечно, он очень талантливый человек. Я посмотрел пометки, сделанные мною на его «Стол». И среди них есть одна: каждую свою вещь Потёмкин старался написать как очередной шедевр русской литературы, а шедевры по заказу не создаются.

Когда я вернулся на свое место в зале, где сидел рядом с Анатолием Кимом и его женой Наташей, Толя сказал мне: «За время работы в Литинституте ты научился тихой и улыбчивой публичной порке». Ничему я не научился, просто стараюсь говорить то, что думаю, и не люблю людей, которые пытаются протолкаться без очереди. Вот этому-то Александра Петровича научить и невозможно. И в этом смысле литература и ее жизнь — изумительная вещь.

17 сентября, пятница. Сегодня вскрыл пакет из министерства культуры, — кто бы мог подумать, я оказался членом коллегии министерства. Все это, конечно, инициатива неведомых мне сил, но полагаю, в первую очередь Юрия Ивановича Бундина. Из пишущей братии, из писателей я, кажется, один. Причем композиторов представляет Владислав Казенин, председатель Союза композиторов России, но писателей — ни Ганичев, ни Казакова, ни Ткаченко. От этого известия у меня возникло какое-то детское ощущение сбывшегося. По радио я помню, как мне не дали этой мало что прибавляющей привилегии: когда я возглавлял литдрамвещание, главный редактор которого традиционно должен был являться членом коллегии. Но тогда это место занял какой-то зрелый джентльмен.

Около трех на маленькую вечеринку по случаю утверждения ВАКом докторской диссертации Ирины Николаевны Шишковой приехала Нина Павловна Михальская. Мне нравится эта женщина, у нее прелестное значительное лицо и умный разговор. Говорили о литературе мировой и нашей, о детях, об их обучении. У нас совершенно одинаковый взгляд на это. Литература должна доставлять удовольствие, и все равно, когда и в каких рубриках это будет прочитано. Вечеринка прошла довольно интересно, мило, была вся кафедра, я снова увиделся с Н. А. Бонк, которой очень симпатизирую. Эти два дамы, Н. А. и Н. П., похоже, одни из последних интеллигентов в России.

Я много думаю об интеллигенции в нашей стране. Мы изобрели это слово, но мы нашу