плече.
— Не злись на меня. Мы с тобой оба искатели приключений. У каждого своя дорога. А случайные дороги то пересекаются, то расходятся, и их тысячи.
Он почти шептал. Он был взволнован. Мадек почувствовал себя беззащитным, но понял, что его любят. Он вновь открыл глаза; пушки еще стреляли. И тогда он рискнул попросить:
— Расскажи мне о Годхе!
— Годх… Годх…
Мартин-Лев пожал плечами и затеребил золоченые шнуры на мундире. Мадек смотрел на него в упор. Почему бы и не сказать? Наконец он решился:
— Годх… Но что такое Годх в огромной Индии? Мне потребовалось два месяца, чтобы добраться до Мадраса! Мы им больше не были нужны, уверяю тебя. Раджа сиял все последние три недели.
— Приехали какие-нибудь путешественники?
— Насколько я знаю, нет. Но что-то произошло, что — не знаю. Ты же знаешь, какая сложная жизнь у них во дворце, всякие тайны, интриги. Единственное, что я заметил, так это то, что они развеселились, когда царица, четвертая жена, перестала появляться на людях. Один из слуг сказал, что она беременна, и потому, согласно закону, нечиста. Ее не выпускают из зенаны. К ней имели право входить только женщины из неприкасаемых. Как ни странно, они все были от этого в восторге. Я никогда их толком не понимал. Вот и все, что я могу рассказать о Годхе, мой дорогой Мадек. Эй, смотри-ка, там, у берега, гавиал, гавиал!
— Гхарвийал, — поправил Мадек. Он никогда их не видел, но слышал, что они существуют, слышал в Годхе, тогда, в день охоты. Кортеж ожидал царскую чету, которая молилась в храмах. И среди множества животных, высеченных на камнях святилища, Мадек заметил странное существо, длинную ящерицу с глазами навыкате и острой мордочкой. «Крокодил?» — спросил он погонщика. «Нет, благородный фиранги, это Гхарвийал, священный зверь Вишну, Хозяин Вод. Он никогда не причинит тебе зла; но и ты не делай ему зла, если встретишь его на священных берегах Ганги, потому что в глубине своего чрева он хранит сокровища тех, кто умер чистыми, брахманов и младенцев!»
Животное вынырнуло из воды, вытянуло мордочку в сторону грязного берега. У него было раздутое брюхо. Чтобы больше не думать о Годхе, Мадек попробовал представить себе сокровища, которые находятся в этом брюхе. Зверек-сейф. Это не так уж и глупо. Разве сама Индия — это не огромная сокровищница Вселенной?
Бенгалия, зам
Паруса вновь заполоскались на ветру. Прилив заканчивался. Гавиал, привлеченный мелкой рыбешкой, которую отливная волна оставила в лужицах, исчез в грязной воде. Фрегат едва заметно начал двигаться. Было еще рано. Наступила тишина, скорее затишье: прежде чем сменить направление движения, вода задремала, как в озере, осеняемая спокойным запахом водных растений и чуть заметным трепетанием джунглей.
— Калькутта, — пробормотал Мартин-Лев, погрузившись в свои воспоминания. — Калькутта… Еще тридцать лье; еще два прилива, мы прибудем туда завтра.
Мадек полуприкрыл глаза и не ответил. Всеми силами души он призывал мираж. Сказку. Однажды какой-то моряк рассказал ему о матросе, который «стал в Индии принцем» и встретил на берегу Ганга прекрасную принцессу, плывущую на золотом фрегате с серебряными мачтами. Мадек помнил историю только в общих чертах; помнил эпизод, когда принцесса дала матросу выпить напиток «совершенной любви» и велела ему всю жизнь «нести большую вахту» в ее постели. Наконец ему вспомнилось начало сказки: «Это было во времена, когда в Индии больше не было войны…» Да, но его история куда грустнее: в Индии опять начинается война, принцесса далеко, она недоступна, замужем, к тому же беременна и скорее всего сейчас уже во второй раз стала матерью. Последняя мысль привела его в отчаяние; он даже пожелал, чтобы Сарасвати умерла, настолько невыносима была мысль о том, что она вновь стала матерью и родила ребенка, который, по всей вероятности, был зачат тогда, когда все они жили во дворце раджи. Но он признался себе, что независимо от материнства его возлюбленной и от его собственных клятв мести англосаксам, он бы отдал все свои мечты о военной славе за то, чтобы нести хоть «малую вахту» на чарпаи Сарасвати. Он отмел эту мысль и решил сосредоточиться на другом. Весь остаток пути он расспрашивал Мартина-Льва о монастырях, которые, по слухам, были основаны в фактории Бирнагора. Говорили, что они радуют сердце всех христиан Бенгалии. Мартин-Лев удивился столь неожиданному интересу к тривиальной реальности. Но не заподозрил, что его друг пытается отвлечь себя разговором, чтобы не крутиться в заколдованном круге собственных страданий, которые день ото дня становились все нестерпимее.
ГЛАВА X
Годы 4861-й и 4862-й Калиюги. Двадцать проклятых лун с месяца Чайтра по месяц Кортика
Мадек ошибся — город Годх вовсе не благоденствовал, а медленно приближался к закату, уготованному ему судьбой. Безумный восторг народа, узнавшего о беременности четвертой супруги раджи — что предвещало плодородие, ибо в ее чреве, шесть лет остававшемся бесплодным, внезапно зародилась жизнь, — длился не долго. Из зенаны, где она жила взаперти, доходили слухи о том, что царица больна и что уже несколько раз ребенок чуть было не покинул ее чрево.
Сарасвати страдала от странного недуга. Все началось вполне обычно, со смены настроения — от радости до меланхолии. Это не было связано с пребыванием вдали от Бхавани: дхарма, таков закон. А он к тому же постоянно напоминал о себе, посылая ей гостинцы — пирожные, благовония с нежнейшим запахом, венки полевых цветов. Однажды, узнав, что Сарасвати хочется мяса, он срочно послал слуг в квартал неприкасаемых, чтобы купить его. И все же Сарасвати изнывала от слабости и апатии.
— Ты родилась под несчастливой звездой! — повторяла ей Ганга, сводная сестра раджи, забеременевшая почти одновременно с ней от раджи соседнего с Годхом княжества, который ее бросил. — Тебе все время везет, а ты только и знаешь, что изводить себя. Мохини права: ты не видишь счастья, которое у тебя перед глазами, и этим рано или поздно накличешь на себя несчастье!
Сарасвати не слушала. Она молча смотрела, как угасает солнце за цветными стеклами зенаны. Голова у нее раскалывалась, в горле было неприятное ощущение: в ее чреве рос ребенок, но ей казалось, что это больная плоть, что это — круглое, трепещущее чудовище, совершенно чуждое ей самой. Она не осмеливалась никому об этом сказать, даже Мохини. «Глупости, глупости, — сказала бы та, — вздор, Сарасвати, ты должна радоваться! Астролог даже не стал спрашивать у звезд, мальчика ты носишь или девочку, а твой супруг в восторге, и его любовь растет так же, как твой живот! Все это девчоночьи страхи и фантазии, и когда ты повзрослеешь, моя дорогая?»
И Сарасвати, хорошо зная, каким будет ответ, молчала, но упорно искала причину своего недуга. Поначалу она все списывала на погоду: «Сейчас май, — говорила она себе, — скоро начнутся дожди. Радость весны угасла, ясные дни, подобные тем, в которые мы зачали ребенка, ушли. Повсюду лишь пыль да жара, ужасное время для беременной женщины. Но ответь мне, о Кришна, когда, в какой проклятый день случилось так, что из моей души ушел покой, благодаря которому мои душа и тело пребывали в гармоничном созвучии, подобно ситару и тамбурину?» Проснувшись однажды утром, она подумала, что нашла ответ. Ей только что снился сон. Она видела себя на охоте, как в тот день, когда их сопровождали фиранги. Как обычно, она восседала на слоне. Она обернулась к тому, кто ехал рядом с ней. Но это был не Бхавани, а
