Набоб

— Давай помолчим, Мадек-джи.

Он удивился тому, как она восстановила дистанцию между ними, сказав это «Мадек-джи». Еще одно полено догорело, и она вдруг нахмурилась. Он опустил глаза. Тут все казалось знаками, все говорило на языке, который он был не в силах расшифровать. Но как попросить разъяснений? Наступило волшебное, хрупкое мгновение, и он боялся разрушить его. А ведь многого он еще не понял: чужестранец, белый, как и он сам, который убил раджу, сати первой супруги; женщины, которые толкали Сарасвати, и главное — ее отказ от костра; тайна этой величавой царицы, спокойной и холодной в своем трауре.

Холодной? Нет, холодной она не была. Или больше не была. Ибо она протянула к нему руки, сложила их вместе в жесте приветствия или молитвы:

— Мадек!

— Сарасвати…

— Есть два вида любви, — прошептала она. — Любовь свакийя, которая есть законный союз, и любовь паракийя, которая не получает одобрения остальных. Мадек-джи, наша любовь — паракийя, но от этого она не менее прекрасна.

— Свакийя… паракийя… — повторил Мадек, садясь рядом с ней на землю.

Он избегал прикосновения к расстеленной ею ткани. Он понимал, что с минуты на минуту перестанет сопротивляться, но старался по возможности отдалить это мгновение. Он поднял кусочек обугленного дерева, и его пальцы почувствовали все еще сохраняющееся тепло. Он дрожал.

— Не говори мне о любви!

— Пути любви необычны, Мадек. Если ты желаешь любви, отдай ей все свои помыслы. Обезумевшая от музыки газель бросает вызов смерти и решается войти в охотничий павильон, где играет вина. Бабочка, влюбленная в свет, жертвует своим телом, превращая любовь в пламя. На закате пчела оказывается пленницей цветка, который смыкает лепестки, и ты сам видел, как птица чакор, охваченная страстью к луне, поедает раскаленные угли. — Ее голос становился все нежнее; она гладила его по рукам, по лицу, по волосам. — Глупцы, бегущие от женщин, пожинают только горькие плоды! Впрочем, никто не может сопротивляться Каме, богу любви. Скорее горы вплавь пересекут океан, нежели люди смогут обуздать свои чувства. И даже Брахма не смеет противиться тому, что предпринимает охваченная страстью женщина.

Он оттолкнул ее:

— Что ты хочешь сказать? Что я здесь твой пленник и должен умереть ради твоих желаний, как эти несчастные слуги, которых подвергли пытке?

Слова застряли у него в горле. Он не успел закончить фразу, как гнев уступил место отчаянию. Сейчас она, конечно, встанет, опять примет царственный и властный вид, соберет все эти ткани, унизит его в последний раз; и он умрет, так и не овладев ею. Овладеть! Но можно ли действительно овладеть такой женщиной? Удалось ли самому Бхавани хоть однажды подчинить, унизить, подавить ее?

«Она уйдет», — сказал он себе, и у него на глазах появились слезы. К его великому удивлению, Сарасвати продолжала ласкать его; ее восхитительные руки задержались на его шее.

— Пути судьбы странны… Когда-то давно так сказал мой гуру, отдавая меня старому радже Годха. «Возможно, он пожелает сделать тебя своей супругой, и этому надо будет подчиниться. Но он стар, он скоро умрет. Тогда в день, когда для тебя наступит траур, — сказал он, — разорви цепи условностей. В тебе есть сила, Сарасвати, ты — ваджрапани, ты должна отдать эту силу мужчине, которого полюбишь. Ни в коем случае не делай сати, такие вещи хороши для слабых женщин. А ты — носительница энергии». И все это время, пока я смотрела только на Бхавани, я ничего из этого не понимала; если бы он умер раньше, я последовала бы за ним на костер, как первая жена. Мой гуру был прав: женщины зенаны изнежены и боязливы. Они хотели бросить меня в костер, потому что знали, что я хочу жить. Жить ради Гопала… Ради Годха. Ради самой себя.

— Я видел. Как у тебя хватило сил сопротивляться?

Он тоже стал гладить ее лицо.

— Мадек, знай, я вернулась издалека. Когда я родила близнецов, я чуть не умерла. Эти женщины наслали на меня ракшасов. Я выстояла. Мои дети умерли, но я выстояла.

Ракшасов… Еще одно слово, которое Мадек не понял, но не стал спрашивать, что оно означает. Его больше беспокоило сегодняшнее нападение на похоронах.

— А сегодня утром? Чего они хотели?

— Неважно. Я буду жить, им меня не убить. Дхарма! Что должно было случиться, случилось. Что должно еще случиться, случится, и…

— И?

Она склонилась к нему, расстегнула пуговицы его платья, расстегнула пояс.

— И то, что происходит сейчас, тоже должно произойти.

И она рассмеялась.

«Ом! Ом», — многократно повторила царица, а потом произнесла еще какие-то слова, которых он не понял. Мадек открыл глаза, нежно обнял ее, снял с ее груди красный муслин и вопросительно взглянул в лицо. Ее черты изменились. Они стали спокойнее и нежнее, чем обычно. А голос продолжал ворковать:

— Сокровище лотоса, Мадек!

Ее ресницы задрожали, потом она задремала. Сокровище лотоса; на этот раз он понял…

— Майтхуна, — шептала она ему все время. — Я чувствую, что мы сможем познать его. Знаешь ли ты, что мы всегда воздвигаем храм на месте, где мужчина и женщина познали майтхуну?

Он смеялся, не думая больше о том, что они лежат на поле погребальных костров.

— Хорошо, мы познаем его.

И он целовал ее тело, от глаз до того места, которое она назвала лотосом. Она все еще дремала; на небе появились звезды. День окончился. От реки повеяло прохладой. Не слыша шорохов индийской ночи, воя бродячих собак и визга шакалов, он держал ее в объятиях, и ему было приятно прислушиваться к ее спокойному дыханию. В ушах у него стучало.

Наконец она проснулась.

— Придвинься к лампе, чтобы я еще раз посмотрела на тебя!

Он покраснел. Он не привык к подобным осмотрам. Вместе с тем, когда с них упали последние одежды и он потянулся к ней, она смутила его внезапной властностью: она схватила его за запястья, остановила и заставила сидеть перед ней, просто сидеть, а сама продолжала массировать и ласкать его.

Удивление сменилось раздражением: чего она ждет от него? Она рискует подавить его желание, если будет продолжать жеманиться. У индийских женщин, которых ему приходилось встречать до сих пор, не было таких привычек; хотя, сказать по правде, он никогда не пробовал с ними ничего другого, либо насиловал, либо брал любовь за деньги. Прошло несколько минут, и он начал понимать. Его сила не только не уменьшилась, а, похоже, стала нарастать. Это было очень странно. А Сарасвати все говорила, потом останавливалась, чтобы изменить положение бедра, повернуть лодыжку, погладить его. Он не сопротивлялся; в ее движениях он видел не уверенность опытной женщины, а возвышенное вдохновение художницы. Он вспомнил тот вечер, когда она впервые появилась перед ним в образе танцовщицы. Он часто спрашивал себя, у кого она научилась этим изящным акробатическим движениям. Теперь он знал ответ: у любви, конечно же у любви.

— Ты не смотришь на мои ноги, — сказала она ему с грустным видом. — Посмотри, посмотри на прекрасные менхади, которые я нарисовала для тебя, хотя вдове это не положено.

Он поднял лампу и стал рассматривать нарисованные кисточкой знаки; и вдруг понял — она почти в изнеможении.

— Чувствуешь, Мадек, чувствуешь, как змея Кундалини поднимается в тебе и проникает в твою душу?

Она начала стонать, или кричать, или петь, он уже не помнил. К тому же он немного устал. Устал, насытился, успокоился.

Сарасвати продолжала изучать его тело.

— Какая у тебя белая кожа… Даже твоя рука, загоревшая на солнце, бледнее, чем кожа на моих бедрах. А почему ты не носишь украшений? Ты не носишь амулета своего самого любимого бога?

— У меня нет самого любимого бога.