обиженных. Я один из небольшого количества секретарей райкомов, которые давно работают в городской партийной организации и которых, по статистическим данным, осталось немного.
Есть у тов. Ельцина положительные качества. Это и явилось основанием того, что он стал секретарем обкома партии в Свердловске, секретарем горкома в Москве. Но сегодня не об этом идет речь. Сегодня речь идет о том, что своими действиями он нанес очень большой вред и урон и партии, и Московской городской партийной организации, и на пленуме ЦК проявил себя в самом плохом качестве.
И мне думается, что не совсем правильно говорить сегодня о том, как это делают секретари горкома, что это была неожиданность, какая-то растерянность. Мне думается, что это не совсем так. Взрыв-то назревал, и основа его — амбициозность, а не твердость, его неумение прислушиваться к людям.
Он критиковал Центральный Комитет партии за отсутствие демократизма, а ему дали возможность на пленуме ЦК выступить. Значит, там была создана обстановка для того, чтобы можно было даже абсолютно демагогические заявления, с которыми он вышел, произносить. А могли ли мы выступать открыто? По многим вопросам набирали в рот воды и даже болевые ощущения, зажав зубами губы, переносили.
Какие методы использовались? Весь район переворачивали и искали, какой Виноградов плохой, а я 17 лет на выборной партийной и советской работе. Меня пленум избрал.
У меня терпения не хватило, и я пошел ко второму секретарю горкома партии тов. Белякову и откровенно сказал: «Или снимайте, или прекратите экзекуцию». Прекратили. Вроде бы на последнем пленуме даже похвалили район.
Оторвался Борис Николаевич от нас, да он и не был с нами в ряду. Он над нами как-то летал. Он не очень беспокоился о том, чтобы мы в едином строю, взявшись за руки, решали большое дело.
Я не могу никак и сегодня понять, как Борис Николаевич, приехав в район на отчетно-выборное собрание в цеховую организацию, сделал так, что я туда попасть не смог. И мне тов. Скитев так и не мог объяснить, почему я туда не попал.
Конечно, Борис Николаевич подкупил москвичей своей мобильностью, моторностью, он очень много ездил, много контактировал с людьми. Но мне представляется, он в этих поездках больше беспокоился о личном авторитете, чем авторитете горкома. И почему такое пренебрежение к первым секретарям райкомов? Почти у каждого ярлык. Нам приходилось, извините за резкость, очень часто отмываться от тех оценок, которые давались нам, первым секретарям райкомов партии. Даже участковым инспекторам предоставлялось право следить за нами, говорилось о нас если они, сукины сыны, что-нибудь натворят, смотрите. Борис Николаевич, работнику вашего уровня нельзя только ради игры на аудиторию бросаться такими формулировками»[219].
Вот еще несколько гневных эскапад, брошенных с трибуны горкомовского пленума:
Первый секретарь Ворошиловского райкома А. Земсков: «Единоличность решений, изоляция от партийного актива, от членов городского комитета партии, от секретарей райкомов — вот призма, через которую нужно рассматривать его деятельность».
Первый секретарь Кировского райкома И. Головков: «…пренебрежение принципами преемственности, неумение дорожить людьми, отсутствие должного такта и уважения к кадрам, недостаточное терпение и терпимость».
Первый секретарь Бауманского райкома А. Николаев: «Очень быстро товарищ Ельцин обрел тот самый начальственный синдром, против которого он гневно выступал на съезде партии. Вот разрыв между словами и реальными делами. Быстро уверовал в свою непогрешимость, отгородил себя от партийного актива».
Зам. председателя исполкома Моссовета В. Жаров: «Кадровые замены превратились в спортивные соревнования, о которых нам докладывали: на одном активе сменили 30 процентов первых секретарей, на другом — уже 50, на третьем — уже до 80 доехали».
Как и на пленуме ЦК, ни один из выступавших, даже те, кто были вознесены им к власти, в защиту Ельцина не сказали ни слова. Это было для него гигантским потрясением.
«Он думал, что будут просить, поднимется вся Москва, все первые секретари, которых он поставил, — вспоминает редактор «Московской правды» Михаил Полторанин. — Но этого не случилось, стал получать «по ушам» от людей, от которых этого не ожидал, поднимал глаза и ошарашено смотрел на вчерашнего своего приближенного, который сегодня нес его по кочкам».
Последний 1-й секретарь МГК Юрий Прокофьев пишет, что «это единодушие стало неожиданностью и для самого Ельцина. Он, ошеломленный, весь почернел и уже не мог ничего говорить».
(Сам Прокофьев выступал еще пламеннее прочих, жалуясь, как несправедливо с ним обошлись. Эти стенания произвели на Горбачева с Лигачевым благоприятное впечатление. Через 2 года Прокофьев займет просторный ельцинский кабинет)
Прокофьев, разумеется, лукавит. «Почернел» Борис Николаевич вовсе не от «единодушия», или, точнее, не столько от него, сколько от баралгина, которым щедро обкололи его врачи. Обычно препарат этот действует, как болеутоляющее, но в больших масштабах он вызывает торможение мозга.
«Доктор влил в [220]Ельцина почти смертельную дозу баралгина, — вспоминал позднее Александр Коржаков, находившийся в палате рядом с шефом все дни. — Борис Николаевич перестал реагировать на окружающих и напоминал загипнотизированного лунатика. В таком состоянии он и выступил. Кратко и без бумажки. Когда же прочитал в газетах произнесенную на московском пленуме речь, испытал шок. Отказывался верить, что всю эту галиматью произнес с трибуны лично, без подсказок со стороны».
А. Коржакова трудно упрекнуть в пристрастиях к своему бывшему «патрону», — скорее наоборот — его книга воспоминаний буквально нашпигована негативными оценками жизни и деятельности Б. Ельцина. Тем не менее пассаж про «загипнотизированного лунатика», совершенно не соответствует физическому состоянию Б. Ельцина, который внимательно слушал выступающих, совершенно адекватно дал им оценку в своем ответном выступлении, содержательную часть которого «галиматьей» никак назвать нельзя.
И не то чтобы Коржаков выгораживал патрона. Просто он мог попасться на ту же ельцинскую удочку, на каковую попались все остальные его сподвижники и поклонники. Коржаков ведь не присутствовал на самом пленуме, а, значит, детали его знает исключительно со слов своего патрона.
Это очень удобная отговорка: публичное покаяние, мол (второе, кстати, по счету), произошло не по причине его слабости и лицемерия, а из-за козней врачей — вредителей. Обкололи бедолагу. Затормозили сознание. Превратили в этакого биоробота. Типичные убийцы в белых халатах!
Впрочем, позднее А. Коржаков поменял свою точку зрения на это событие:
«На пленуме МГК я, действительно, не присутствовал. Обо всем знал со слов Ельцина. Он утверждал, что его обкололи, ничего не соображал. А тут, оказывается, все так гладко и благопристойно! Одно слово — сказочник». Постфактум Коржаков напоминает, что и свое «мифологическое» выступление на пленуме ЦК КПСС, где согласно народной легенде он публично «пропесочил» уже изрядно всем надоевшую Раису Максимовну, Ельцин подтверждал:
«Про пленум он сам рассказывал, что всех раскритиковал, разнес в пух и прах. Я, мол, Райку вывел на чистую воду… «Я их там!!! Горбачева чуть инфаркт не хватил!» И мы ему, действительно верили. Доклада-то нигде не печатали. Я его прочитал только сейчас, в рукописи. И вправду: ничего особенного здесь нет!»[221]
Напомним, что не сказал сам «больной» о своей «сумбурной» речи на пленуме МГК партии:
«Если бы я не был под таким наркозом, конечно, начал бы сражаться, опровергать ложь, доказывать подлость выступающих — именно подлость! С одной стороны, я винил врачей, что они разрешили вытащить меня сюда, с другой стороны, они накачали меня лекарствами так, что я практически ничего не воспринимал…»
Итак, запомним: Ельцин, точно унтер-офицерская вдова, принародно выпорол сам себя, потому как ничего не «воспринимал» и был зомбирован. Доклад при этом, если верить Коржакову, произнес он без бумажки. Говорил он не более пяти минут, без шпаргалки, с ходу, произнеся фактически осмысленную, связную речь, да еще со ссылками на предыдущих ораторов. Причем речь — весьма грамотную, с необходимым самобичеванием, извинениями славословицами в адрес дорогого Михаила Сергеевича, «авторитет которого так высок в нашей организации, в нашей стране и во всем мире»[222].
Впрочем, не пора ли ознакомиться с этой речью («галиматьей»), приведем ее полностью в соответствии со стенографическим отчетом:
