Виноградов 1980). Причем комментаторами этих изданий попутно был сделан ряд существенных наблюдений об особенностях истолкования в статье М.М.Б. тех проблем, которые находились в центре внимания формальной школы. Однако и в этих изданиях, и в последующих своих работах составители комментариев анализируют теорию М.М.Б. исключительно в пределах формалистической парадигмы, представляющейся им единственно научной, и видят только в формальном методе инициирующий источник концептуального развития М.М.Б. (Чудаков 1990. С. 14). Следствием же преимущественного внимания этих исследователей к крайним опоязовцам явилось большее, нежели это было в действительности, обособление В. М. Жирмунского от формальной школы, косвенным образом бросающее тень на смысл полемики М.М.Б. с В. М. Жирмунским в ВМЭ: «формальный метод, как он понимался Жирмунским, был реализован уже в 1916–1917 гг.» (Тоддес 1988. С. 264).
О. А. Ханзен-Лёве (1978), полагавший, что в основе ВМЭ лежит эклектичная философская эстетика, пришел к выводу, что в статье М.М.Б. полемика с формальным методом ведется не затрагивая существа вопроса, и причислил ее вместе с другими немарксистскими трудами, содержащими критику формального метода (Б. М. Энгельгардта, А. А. Смирнова и др.) к «формально-философской школе», воспользовавшись определением, которое было применено Н. И. Ефимовым для характеристики направления Г. Г. Шпета и его последователей (Ефимов 1929. С. 56–57). По мнению О. А. Ханзен-Лёве, общий характер антиформалистской аргументации в ВМЭ позволяет судить о М.М.Б. как об одном из догматичных представителей этой школы (Ханзен-Лёве О. А. Русский формализм: Методологическая реконструкция развития на основе принципа остранения. М., 2001. С. 174–175,433).
Р. Грюбель, переводчик ВМЭ на немецкий язык (1979), дает наиболее обстоятельный по настоящее время обзор действительной проблематики этой статьи. В частности, он показывает различия в понимании эстетического объекта у М.М.Б. и Б. Христиансена, другое истолкование понятия архитектоники у В. В. Виноградова и т. п. (Griibel R. Asthetischer Wert zwischen Kontinuitat und Diskontinuitat: Bachtins Beitrag zu einer dialogischen Asthetik // Zeitschrift fur Slawistik. 1988. Bd. 33. N 4. S. 540–558; Он же. The Problem of Value and Evaluation in Bachtin's Writings // Russian Literature. 1989. Vol. XXVI–II. P. 131–166).
Ц. Тодоров, издатель французской антологии текстов русских формалистов, лишь мимоходом касается ВМЭ в своей книге о М.М.Б. (Todorov Tz. Mikhail Bakhtin: The Dialogical Principle. Minneapolis, 1984. P. 19, 36–37,67,100).
В книге К. Кларк и М. Холквиста подчеркивается неокантианская проблематика ВМЭ, а сама статья анализируется в одном ряду с ФМЛь разделе, посвященном полемике М.М.Б. с формальной школой (Clark К., Holquist М. Mikhail Bakhtin. Cambridge (Mass.); London, 1984. P. 186–196). М.Холквисту принадлежат комментарии к английскому переводу ВМЭ (Holquist М. Notes // Bakhtin М. М. Art and answerability: Early philosophical essays / Ed. M. Holquist and V. Liapunov; translation by V. Liapunov and K. Brostrom. Austin: University of Texas Press, 1990. P. 318–325).
Г. С. Морсон и К. Эмерсон рассматривают ВМЭ как работу переходного этапа — со следами неокантианства и проблесками новых идей — в творческой деятельности М.М.Б. 1920-х гг. (Morson G. S., Emerson С. Mikhail Bakhtin: Creation of a prosaics. Stanford (Calif), 1990. P. 77–83).
B. B. Бибихин упрекает М.М.Б. в том, что он в отличие от М. Хайдеггера и даже формалистов не проявляет в ВМЭ и других трудах интереса к онтологии языка (Бибихин В. В. Слово и событие // Ист. — филос. исслед.: Ежегодник 91. Минск, 1991. С. 150–155), упуская при этом из виду те возражения, которые были высказаны М.М.Б. в ФМЛ и в МФП против онтологизации словесных значений в гуссерлианской феноменологии и философской герменевтике Г. Г. Шпета (ФМЛ 170; МФП 40, 126). Кроме того, В. В. Бибихин исходит из представления о смысловой однородности работ М.М.Б. 1920-х гг., не считаясь с тем, что к концу этого периода центр тяжести философии М.М.Б. смещается в сторону философской герменевтики, вырабатывавшейся им в напряженной полемике с положениями Г. Г. Шпета. Тонус этой полемики определяет новая, герменевтическая проблематика, с наибольшей ясностью очерченная в утверждении, завершающем книгу Г. Г. Шпета «Внутренняя форма слова»: «Смысл сказанного здесь и связанных с этим проблем до конца раскрывается лишь вместе с признанием положения, что само искусство есть вид знания, положения, принципиальное оправдание которого исходит из изначальной возможности понимать искусство в целом, как своего рода прикладную философию» (Шпет 1927. С. 217).
Ф. Гваттари, французский психиатр и соавтор философа Ж. Делеза, использует эстетические категории ВМЭ и «гениальный», по его словам, анализ порождения слова, данный М.М.Б. в этой статье, для собственной теории производства субъективности (Г<в>аттари Ф. Язык, сознание и общество (О производстве субъективности) // Логос: Ленингр. междунар. чтения по философии культуры. Л., 1991. Кн. 1: Разум. Духовность. Традиции. С. 152–160).
М. Вейнстейн при сравнении теоретических построений Ю. Н. Тынянова и М.М.Б. отдает явное предпочтение первому из них и видит в ВМЭ отражение кантианского субъективизма, преодоленного у Ю. Н. Тынянова (Weinstein М. Le debat Tynjanov / Baxtin ou la question du materiau // Revue des etudes slaves. 1992. T.64.N2. P. 312–322).
M. Фрайзе анализирует ВМЭ с точки зрения развития в этой статье положений гуссерлианской феноменологии, а полемику М.М.Б. с формалистами рассматривает в рамках концепции истории русского формального метода, предложенной О. А. Ханзен-Лёве (Freise М. Michail Bachtins philosophische Asthetik der Literatur. Frankfurt am Main, 1993. S. 63–98).
M. Ф. Бернард-Доналс сделал попытку показать, что в ВМЭ феноменология является тем основанием, на котором строится критика формального метода (Bernard-Donals М. F. Mikhail Bakhtin: between phenomenology and Marxism. Cambridge, 1994. P. 1–17).
А. Сказа стремится определить действительную проблематику ВМЭ и суть концепции «материальной эстетики», расценивая ВМЭ как своеобразный философско-эстетический манифест М.М.Б. 1920-хгг. (Сказа А. Концепция «материальной эстетики» М. М. Бахтина в полемике с формальным методом: Несколько заметок // Bahtin in Humanisti6ne vede: Zbornik prispevkov z mednarodnega simpozija v Ljubljani. 19–21 October 1995. = Bakhtin and The Humanities: Proceedings of International Conference in Ljubljana. October 19–21,1995. Ljubljana, 1997. C. 45–55).
В 1990-е гг. представители гиперкритического направления в изучении творчества М.М.Б., которого придерживается ряд западных исследователей, стали уже не только отрицать принадлежность М.М.Б. книг и статей, опубликованных в 1920-е гг. под именами его друзей, но и начали подвергать сомнению аутентичность его собственных ранних текстов и их традиционную датировку. Так, Л. Матейка высказал сомнения относительно аутентичности текста ПСМФ (ВМЭ) и его датировки, полагая, что окончательный вид эта статья могла получить много позднее (Matejka L. Deconstructing Bakhtin // Fiction Updated / Eds. C. Mihailescu and W. Hamarneh. Toronto and Buffalo: University of Toronto Press, 1996. P. 257–260). Однако, второй экземпляр машинописи с текстом ВМЭ, который был подарен М.М.Б. в 1920-е гг. И. И. Канаеву и сохранился в архиве последнего, подтверждает его аутентичность, а отражение ВМЭ в статье «Ученый сальеризм» подтверждает его датировку — 1924 г. Кроме того, основным источником этой статьи М.М.Б. Л. Матейка поспешно назвал только «Философию искусства» Б. Христиансена, значительно упростив при этом многообразную историю восприятия этой книги в русской культуре 1910-х — начала 1920-х гг. Так, настаивая на зависимости понятия «эстетический объект» в статье М.М.Б. от книги Б. Христиансена, Л. Матейка оставил в стороне основательную традицию употребления этого понятия в европейской и русской эстетике первой четверти XX в. и, главное, особое содержание этого понятия у М.М.Б., резко отличное от его истолкования у Б. Христиансена (там же. Р. 258–259).
При составлении примечаний мы исходили из предпосылки, что при комментировании трудов М.М.Б. наиболее плодотворен подход, который по отношению к В. Гумбольдту — как всегда безупречно — был сформулирован Г. Г. Шпетом, хотя и оппонентом М.М.Б., но при этом отменным историком философии: «В. фон Гумбольдт — ум, в истории науки основополагающий. Говорить о влияниях на такой ум и исследовать источники его творчества так же трудно, как легко обнаружить его собственное влияние на следующие за ним поколения. В то же время назвать его непосредственных учителей и предшественников, по большей части, немногих, не трудно и просто: они со своею собственностью остаются на поверхности нового творчества, как отправной пункт, или как наименование задачи, с которой начинается его работа, или, наконец, как указание вспомогательного технического приема, облегчающего доступ к новому созиданию. Поэтому, расследование влияний на такого рода ум скорее всего следовало бы понимать, как раскрытие
