руки по швам, как будто солдат-первогодок. Да и как не встать, когда в тебя бросает громы-молнии член Политбюро, да еще маршал Советского Союза. К тому же хозяин кабинета был прав: измотанные февральскими съемками солдаты имели право на заслуженный отдых, и не их вина была в том, что у киношников отказала проявочная техника.
Между тем Гречко малость успокоился и, устало опустившись в кресло, спросил: «Что, так и будешь молчать?» Гость наконец поборол свою робость и как можно деликатнее изложил суть проблемы. При этом тактика им была избрана беспроигрышная: Быков напирал на то, что снимается фильм о войне, о героизме советских солдат и преемственности поколений. А Гречко сам был фронтовиком, и эта тема для него была святая. Вот почему уже спустя несколько минут его гнев сменился на милость и он по громкой связи вызвал к себе своего помощника. Когда тот застыл в дверях, министр коротко приказал: «Разберись с этими горе- киношниками. О проделанном доложи». В итоге «добро» на продление сроков военной экспедиции было получено и съемки под Загорском продолжились. А едва они закончились, как Быкова сразил инфаркт. В начале апреля его положили в одну из столичных клиник. И там внезапно он пишет… завещание. Поводом к этому стала не боязнь возможного второго инфаркта, а куда более глубокие и драматичные обстоятельства.
К середине 70-х Быков входил в число самых популярных актеров советского кинематографа. Однако мало кто из его поклонников знал, что за внешним благополучием этого человека скрывается поистине трагическая судьба. Несмотря на огромный успех «Стариков» и запуск «Солдат», на Киностудии Довженко к Быкову было сложное отношение. Ему никак не могли простить его честности и принципиальности, того, что часто называл вещи своими именами. А тут еще и к творческим проблемам добавились трудности личного характера – серьезно заболела жена Быкова Тамара. В итоге ему пришлось буквально разрываться между работой и домой, где у него росли двое детей. Особенно много хлопот доставлял отцу сын Олесь, которому в 1976 году исполнилось 20 лет. В свое время Быков побоялся отпустить сына в свою профессию, хотя у того были несомненные актерские способности (кроме этого, парень хорошо пел, сочинял стихи, писал прозу). В итоге Олесь тяжело перенес отцовский запрет и долгое время никак не мог найти себя. Будучи подростком, попал на учет в детскую комнату милиции. Однако, закончив школу, Олесь, кажется, взялся за голову. Когда наступил призывной возраст, он сам отправился в военкомат и попросил взять его в армию. Как и отец когда-то, он мечтал стать летчиком, но попал в десантные войска. Но служба не заладилась с самого начала. Начались разборки с сослуживцами, которые не могли простить парню его именитые корни.
Чтобы помочь сыну, Быков однажды приехал в войсковую часть, где тот служил, и попытался уговорить командование не травмировать сына. Однако эта поездка только усугубила ситуацию. Спустя какое-то время командование части захотело, чтобы Быков приехал на торжества по случаю приезда какого-то высокого начальства, но Быков не смог вырваться из Киева. Этот отказ военные сочли за чванство и выместили свою злость на Олесе. В итоге тот оказался в психушке. Там он провел два месяца, после чего его комиссовали из армии.
Так что к апрелю 76-го, когда Быкова уложил на больничную койку инфаркт, он был сильно измотанным человеком. Вот почему ему в голову все чаще стали приходить мысли о смерти. Отсюда и появление пресловутого завещания, которое Быков адресовал своим друзьям – режиссеру Николаю Мащенко и актеру Ивану Миколайчуку. Приведу этот документ полностью:
«Дорогой Иван! Дорогой Никола!
Обращаюсь к вам с просьбой тяжелой и не очень благодарной.
1. Никогда и никому не поверьте, что «я наложил на себя руки». Просто, если это случится, знайте, что я износился.
2. Самое главное. Моя боль, моя совесть, моя вина – Лесь. Помогите ему поверить в людей. На него обрушилось столько, что хватило бы этого горя на целый народ. Он столько перенес горя. Это моя вина, что я отбивал его от «своего хлеба».
3. А теперь более «второстепенно-юмористические» просьбы-зарисовки.
Вы знаете, что и «рубля не накопили кинострочки», поэтому пусть кто-то «соображающий» поможет продать машину, так как пенсии за отца детям не будет (я узнавал), а Тома моя (жена. –
4. А теперь о совсем смешном. Похороны – канительное дело…
1) Как можно быстрее вынести из дома, чтобы не мучить моих.
2) Добиться, чтобы разрешили Лесику прийти в этот день (если, конечно, врачи разрешат, чтобы это его не сломало окончательно).
3) Никаких оркестров.
4) Никаких студий, Дома кино (союз) – боже сохрани. Из дома – прямо туда, куда положено. Это мой крик, мольба. Без цирка, называемого почестями.
5) Никаких надгробных речей, а то я встану и уйду: получится конфуз.
Только кто-то из вас один, кому захочется, скажет одно слово: «Прощай».
Это чтобы как-то поставить точку, а то нас «не поймут».
После этого «дерболызните» кто сколько сможет, но – умоляю – не дома. Это, конечно, кощунство и нарушение народной традиции, но очень прошу не для меня, так как мне будет все это до фонаря, а для Томы и детей.
6) Пусть ребята споют «Журавли», «Сережку с Малой Бронной…», «Бери шинель» и «Этот День Победы». И все. Они не откажут.
А потом пусть 2-я эскадрилья «врежет» «Смуглянку» от начала и до конца…
Очень жалею, что ничего не успел сделать путного. Вы заметили, что режиссер я не по диплому, а по призванию? Даже свои похороны режиссирую?! Во дает!
Спасибо и пока!»
Завещание Быков передал спустя несколько дней редактору Киностудии имени Довженко Эмилии Косничук, которая приехала из Киева специально его навестить. При этом сказал: «Вручите Николаю Мащенко и Ивану Миколайчуку как-нибудь». – «Как это как-нибудь?» – удивилась Косничук. «А так, – улыбнулся Быков. – Когда захотите». Пожав плечами, редактор спрятала конверт в сумку. Самое интересное, что, принеся послание к себе домой, она положила его в шкаф и забыла на целых три года!
Между тем в ноябре 1977 года Быкову была присвоена Государственная премия Украинской ССР за создание двух фильмов о войне: «В бой идут одни „старики“ и „Аты-баты, шли солдаты“. Однако радость от этого события испортил все тот же Олесь, который на этот раз оказался замешан в криминальной истории. А произошло вот что.
Комиссованный из армии, Олесь долгое время никак не мог устроиться на работу. Он обошел 44 (!) организации, но везде ему отказывали из-за двухмесячного пребывания в психушке. В результате он связался с какой-то дурной компанией. Однажды новоявленные приятели попросили Олеся выпросить у отца ключи от его «Волги»: дескать, покатаемся за городом. Олесь согласился, не подозревая, какой подвох кроется в этом предложении.
Между тем на уме у друзей было совсем иное, чем просто покататься. Накатавшись вволю, они тормознули «Волгу» возле ювелирного магазина и, попросив Олеся подождать их, скрылись в ювелирном. А спустя пять минут гуртом выбежали обратно и приказали Олесю что есть силы жать на газ. Оказывается, они ограбили магазин и скрылись с места преступления на быковской машине. Но кто-то из случайных прохожих успел заметить ее номер, и уже вечером этого же дня всю гоп-компанию повязали. Включая и Быкова-младшего.
Когда Леонид узнал об этом, у него случился второй инфаркт (первый, как мы помним, он заработал на съемках «Аты-баты…» в начале 76-го). Однако лечь в больницу Быков отказался. Не смог он приехать и на церемонию награждения его Госпремией, поскольку ему было стыдно за сына. Он даже заявил, что отказывается от столь высокой награды, поскольку ее недостоин. Когда об этом узнал первый секретарь ЦК КП Украины Щербицкий, который обожал фильмы Быкова, он распорядился отправить премию лауреату на дом. Быков принял награду прямо в постели, а на все его возражения ответ был один: «Таково пожелание
