слова, — то такая культура не есть культура христианская, и даже не культура вовсе, ибо она не взращивает, но убивает человека, делает его безликим сгустком психо-соматических рефлексов. Существо, сформированное такой анти-культурой, слабо, расколото, постоянно угнетаемо страхом, тоской, ощущением бессмысленности жизни.
Не здесь давать оценку направлению, главенствующему в сегодняшней нашей культуре. Его обычно именуют “постмодерном”, поскольку даже не могут изобрести имени, релевантного этому явлению. Но от одного сравнения я все же не могу удержаться.
В европейской, в том числе и в русской, литературе XIX века принято было говорить о духовных исканиях героев, о столкновении нравственного императива и чувства. Помните — “Но я другому отдана / Я буду век ему верна”? О поисках Бога и абсолютного смысла собственного бытия. Может быть, самые сильные страницы “Анны Карениной” — это описание тех чувств, которые заставляют мужа Анны подле одра умирающей жены пожать руку любовника. Даже эротическая проза Бунина в наиболее сильных и глубоких вещах (“Натали”, “Чистый понедельник”, “Генрих”) имеет пределом образы брака и смерти — любовное заключено в них в рамку вечного.
И, напротив, интимные половые отношения, гигиенические процедуры или отправление естественных надобностей практически всегда остаются за пределами повествования или изображения. Эта животная часть человека имеется у каждого, и говорить о ней и неинтересно и безнравственно по той простой причине, что это — безличное, нечеловеческое. Описывая первую близость Вронского и Анны, Толстой вовсе не коснулся того, что ныне принято именовать “сексом”, и при этом прекрасно передал человеческие порывы и чувства, владевшие любовниками. Все особое, личное сказано. Прочее — как у всех, и о нем столь же неинтересно писать, как и о том, как пользовалась Наташа Ростова ночной вазой.
Удивительным образом в культуре постмодерна координаты совершенно изменены. Если в современном романе и говорится о поисках высшего смысла жизни, о Боге, то как бы со стороны и с усмешкой всезнающего циника. А, в сущности, знающего
Весь же интерес писателя направлен или на создание картин безличного и нечеловеческого в человеческой жизни (секс, поглощение пищи, хождение по нужде и тому подобное) или на описание потока сознания, не ведущего диалог с Богом и совестью, но лепечущего самому себе какую-то невнятицу.
Полторы сотни лет назад Ницше объявил смерть Бога. Ясно, что Бог, вневременной и сверхсущностный, пребывает по ту сторону смерти и не о Его смерти говорил германский пророк, но о смерти Бога в нас. И опять же, не об объективной смерти образа Божьего в человеке, ибо этот образ неуничтожим, так как божествен, но о забвении, о волевом изгнании
Аскетике, науке о духовном выращивании человека к Богу, хорошо известно, что, начинаясь в области мысли, артикулируясь в слове, поступок в конце концов завершается действием. Это правило одинаково справедливо и для пути вверх, к Небу и нравственному императиву, и вниз. Культура фиксирует слова. Современная культура убила Бога в своей сфере, в сфере слова и живописного образа. Но культура растит
“Говорю же вам, что за всякое праздное слово, какое скажут люди, дадут они ответ в день суда: ибо от слов своих оправдаешься, и от слов своих осудишься” [Мф. 12, 36— 37].
Взаимоотношения культуры (и в широком, и в узком — понимаемом лишь как художественное творчество — смысле) и религии, в частности, христианства, всегда были сложными и противоречивыми. Если говорить о культуре в целом (включающей в себя и производство, и производственные отношения, и экономику, и политику, и религию, и религиозные воззрения), то она склонна относиться к религии несколько свысока — как к своей части. Но религия — как источник творческой силы, как духовно- нравственный фактор — это то, что питает культуру, и без этого источника культура существовать не может. Вот тут противоречие и возникает, и оно постоянно существовало. В своей работе председателя Отдела религиозного образования и катехизации Московского патриархата и ректора Православного Университета я главной своей задачей как раз и считаю нахождение взаимопонимания между Церковью и культурой, в частности и культурой художественной (далее буду говорить лишь о ней). К сожалению, достижение полного взаимопонимания здесь принципиально невозможно. Существует определенная антиномия между религией и культурой — они лежат в разных мирах. Мир культуры — суть мир этот, а религия имеет источник, исходящий из мира иного.
Безусловно, культуру тоже питает источник из мира иного — но в том-то и корень антиномии. Аналогию можно увидеть в Божественном Воплощении на Земле. Всемогущий Бог, создавший весь наш необъятный мир, вдруг воплощается в беззащитного младенца. С другой стороны, и дух наш стремится к воплощению. Вот этот воплощающийся в материальном мире дух и создает культуру. Сказанное можно проиллюстрировать на таком примере. В советский период многие деятели нашей культуры тянулись к Церкви, видя в ней спасение от идеологического гнета со стороны власти, источник духовности и нравственности. Сейчас, к сожалению, немалое число этих же самых людей стало критически относиться к Церкви. Тут уже выступает другая их сторона, другая сторона культуры — та, что идет от мира сего. Это и рождает у сегодняшних деятелей культуры (конечно, не у всех) оппозиционность по отношению к Церкви.
К глубокому сожалению, нынешняя культура носит секуляризованный характер. Но, может, это и естественно, нужно пройти такой этап. В одном из недавно полученных мною писем говорится: “Нынешняя конфронтационная позиция интеллигенции по отношению к Церкви, можно предположить, в значительной мере основана на неудовлетворенном праве интеллигенции иметь непротиворечивое религиозное мировоззрение на своем уровне, не переходя ради него в иной культурный, в широком значении слова, слой”.
Основываясь на секуляризованных, гуманистических представлениях — когда антропоцентризм определяет все видение мира, — многие сейчас считают возможным судить и о религиозных предметах, причем с позиций своего собственного “я”, забывая о том, что религия, вера дается нам извне, создана Богом, а не людьми, и с сугубо человеческих позиций судить об этом не совсем правильно.
Тогда-то, кстати, и возникает отношение к высшей истине как к чему-то сковывающему, ограничивающему творческое сознание — когда художник стоит на позициях антропоцентризма, когда человек возводится на уровень идола, самого Бога, когда человек считает возможным делать все, что он хочет, не считаясь ни с какими нравственными критерями — естественно, для него становится неприемлемым учение Церкви. С другой стороны, не будем забывать, что есть Церковь Небесная и церковь земная, и в некоторых церковных кругах есть устремления цензорские, ограничительные; я бы даже назвал такую тенденцию иконоборческой.
По моему глубокому убеждению, настоящее искусство без религиозного начала существовать не может. Творчество по самой своей сути глубоко религиозный акт. Бог творил этот мир, потому что Он является Творцом и не творить Он просто не может. Человек создан по образу и подобию Божьему и тоже призван к творчеству. Каждому человеку дан свой особый, уникальный и неповторимый творческий дар. Об этом говорил апостол
