От автора Ивана Зорина (комментарий ко второй части):
Мы знаем, что смертны, и ведем себя так глупо. Для неудачников писать трудно Писательский хлеб горек и скуден, масло приносят лишь бестселлеры. Выводя строчку за строчкой, которые прежде терпеливо придумываю по ночам, я утешаюсь тем, что талант от Бога, а трудолюбие доступно всем. Проза, как известно, не тайга - сквозь нее продираться не станут, однако сегодня, когда для выявления будущего успеха книгу достаточно прочитать ребенку, я ощущаю себя несвоевременным, как зимняя муха. Мое кредо заключается в том, что мысли и образы - я осознаю всю условность подобного разделения - должны чередоваться. Хотя в моем творчестве первые, возможно, и превалируют - таков склад моего ума, и тут уж ничего не поделаешь... С одной стороны хороший писатель, как фокусник, отвлекает сюжетом, а эффекта достигает за счет художественных приемов, которые сводятся к умению выстроить предложение, с другой - слова, что стежки, накладываясь друг на друга, стараются залатать дыры, а потом выветриваются. В памяти остается лишь суть. Или пустота. К тому же мысли, которые мучают писателя и которыми он хочет поделиться, свободны, как волки в степи, а слова, как охотничьи псы, загоняют их по клеткам, чтобы убить...
Часть 3 - ВЖИВЛЕНИЕ
'Гражданин должен читать историю. Она мирит его с несовершенством видимого порядка вещей, как с обыкновенным явлением во всех веках; утешает в государственных бедствиях, свидетельствуя, что и прежде бывали подобные, бывали еще ужаснейшие, и государство не разрушалось...'
Николай Карамзин 'История государства Российского'
'Ужасы собственной истории должно ставить в защиту веры. Вера лакирует все - все трещины и червоточины человеческого материала, поскольку речь здесь идет не о вере в бога, а вере в человека, вере в Россию...'
Александр Грог 'Этюды смысла'
'В истории народа, как и в истории отдельной личности, наступают моменты осознания самого себя, своего предназначения, своей судьбы. В такие мгновенья нации открывается неповторимый, присущий ей одной мир, и она замирает, ощупывая свое будущее, которое соткано из прошлого, беззащитная, как сбросившая кожу змея. Это вглядывание в реку минувшего в надежде увидеть свое всплывающее лицо, это необходимое осознание собственного бытия... оно опасно - в очереди к солнцу стоят другие цивилизации...'
Иван Зорин 'Метафизика ступора'
Глава ПЯТАЯ - 'СХРОНЫ'
(центр 'ОГНЕВОЙ ПОДДЕРЖКИ')
ТРЕТИЙ - 'Миша-Беспредел'
Дроздов Михаил Юрьевич, воинская специальность до 1990 - войсковой разведчик в составе спецгруппы охотников за 'Першингами', в 1978-79 - проходил практическое обучение в Юго-Восточной Азии (Вьетнам, Камбоджа). Командировки в Афганистан. Был задействован в составе группы в спецоперациях на территории Пакистана (гриф секретности не снят). После официального роспуска группы проходил ежегодный курс переподготовки частным порядком. Штатный пулеметчик подразделения. Последние десять лет работал по контрактам в странах Африки и Азии.
По прозвищам разных лет:
'Миша-Беспредел', 'Дрозд', 'Малыш', 'Мышонок', 'Слон', 'Экспресс', 'Молотилка'...
ВТОРОЙ - 'Сашка-Снайпер'
Сорокин Александр Алексеевич, воинская специальность до 1990 - войсковой разведчик в составе спецгруппы охотников за 'Першингами', в 1978-79 - проходил практическое обучение в Юго-Восточной Азии (Вьетнам, Камбоджа). Командировки в Афганистан. Был задействован в составе группы в спецоперациях на территории Пакистана (гриф секретности не снят). После официального роспуска группы проходит ежегодную переподготовку в ее составе частным порядком. Штатный снайпер подразделения. Последние десять лет работал по контрактам в странах Африки и Азии.
По прозвищам разных лет:
'Сашка-Снайпер', 'Сашка-Мороз', 'Сорока', 'Левша', 'Левый', 'Циклоп'...
АВАТАРА (парный псимодульный портрет):
Ульян Кабыш и и Куприян Желдак были мастерами своего дела. 'Ну, ну, парень, - надевал петли на шеи Ульян, - бабы и не то терпят, а рожают...' 'Обслужу по первому классу, - подводил к плахе Куприян, - и глазом не успеешь моргнуть...'
Городок был маленький, всего одна тюрьма, и палачам было тесно. Едва Ульян доставал веревку, как за спиной уже с мрачной решимостью вырастал Куприян, остривший топор. Перебивая друг у друга работу, они перебивались с хлеба на квас, и лишь после казней позволяли в трактире штоф водки под тарелку кислых щей. Их сторонились: женщины, указав на них детям, мелко крестились, мужчины плевали вслед. 'Наше дело тонкое', - ухмылялся Ульян. 'Выдержка в нем, как верный глаз...' - поддакивал Куприян.
Кто из них донес первым, осталось тайной. Но он скоро пожалел - обиженный не остался в долгу. Ульян обвинялся в измене, Куприян в хуле на Духа Святого. Клевета полилась рекой, затопляя горы бумаги, заводя следствие в тупик. Не помогли ни дыба, ни кнут - на допросах каждый стоял на своем.
'Ну что ты, как клоп - тебя раздавили, а ты все воняешь', - твердил на очной ставке Ульян.
'Прихлопнул бы, как таракана, - эхом отвечал Куприян, - да руки марать...'
Но до кулаков не доходило - боялись судебных приставов, привыкнув, чтобы все было по закону.
Разбирательство провели на скорую руку: улик не было, слово против слова, и присяжные, чтобы не упасть в грязь, решили не мелочиться, сослав обоих.
Приговор слушали молча, не отводя глаз, и каждый радовался, что пострадал обидчик.
Ульян был вдовый, жил с немой солдаткой, Куприян и вовсе бобыль - их было некому оплакивать, а провожали только собственные тени.
Слухи, как птицы, и в арестантской роте им выдали одни кандалы на двоих. Громыхая, они
