препятствовала возвращению советских остарбайтеров. Скитался в послевоенной Франции, голодал, выполняя любую, самую грязную работу. Оказавшись в Марселе, вступил волонтером во Французский иностранный легион, поддавшись на пропаганду его вербовщиков. Подписал вступительный контракт и был доставлен в тренировочный лагерь Сиди-Бель-Абесс в Северной Африке. После годичной муштры волонтерам вручили погоны легионеров и без промедления бросили в мясорубку вьетнамской войны. Побег из Легиона карался расстрелом на месте, однако самые жесткие репрессии не могли остановить дезертирство наемных солдат. После первых же боев украинец Федор Бессмертный с двумя легионерами- поляками бежали к вьетнамским партизанам. В болотах Меконга встретили 307-й батальон партизанской армии и влились в его состав, повернув оружие против французских оккупантов. Прекрасно владея трофейным оружием и подрывным делом, бегло говоря по-вьетнамски, участвовал во множестве боевых операций. Здесь, в отряде, женился на партизанке Нгуен Тхи Винь, которая в шестнадцатилетнем возрасте ушла в партизанский отряд - в ожесточенных боях была тяжело ранена, потеряла правую руку. Их сын, Николай-Вьет Бессмертный, родился в столице Вьетнама - Ханое. В середине 50-х годов, после шести лет партизанской войны, Федор Бессмертный приехал в родное село Бузовая - умирать. Развившийся во влажном климате джунглей туберкулез окончательно подточил здоровье. Ему оставалось жить лишь два года. Вместе с Бессмертным на Украину приехала его семья. Похоронив мужа, Нгуен Тхи Винь-Бессмертная вернулась во Вьетнам...
(конец вводных)
--------
Лето выдалось погоды непонятной. Земляника продержалась до августа. Тут же выпал второй земляничный цвет, и можно было предсказывать, что и в осень по бору - на делянках и просеках, можно будет набрать горсть. Старожилы говорили, что не помнят такое травье. Поднялось даже не в пояс, в стену, так и стояла в своей зеленой сытости, пока, вдруг, пошла ложиться. Те, кто не сразу вышел с косой, теперь кляли все, приходилось поддергивать траву, цеплять... - мука, а не косьба! - словно путанные кудри развалились во все стороны. В иные времена сохнет на корню, да так и стоит, а тут завалилась во всем своем вызревшем великолепии, словно надорвалась в обжорстве, и, куда не кинь взгляд, не подступиться не подладиться, всюду лежит зеленое бестолковство. Ходи теперь кругами - ищи, как подладиться...
В лесу свое. Здесь, что не путь, все крюк. Обойти чащобу, слипшиеся озерки, комариные болота. Комары не разбирают - кто член общества защиты насекомых, а кто нет. Там, где чище, где здоровый смоляной дух, сосновый бор, и не найти даже самого захудалого комарика, вдруг, учуя распаренного ходока, налетает несметное количество оводов. Хлопнув себя по физиономии, можно разом убить три штуки. Миша, то и дело, звучно прикладывается рукой к щекам, одновременно решая философскую проблему - насколько это по-христиански, и готовя по этому поводу каверзный вопрос Сашке.
- Я тебе, Сашка, так скажу... - роняет на привале слова мудрости Седой, когда-то перенявший от Михея образ мыслей его и словесность: - От Бога - прямая дорога, от черта - крюк. Так сложилось, что, по профессии своей, не прямой дорогой, а крюками ходим. А все почему? Чтоб уцелеть, да службу сослужить. Значит, получается, черту мы ближе, - едва ли всерьез разъясняет давно думанное. - Чертова разведка! Чертовы и хитрости. Но Богу служба! - со значением задирает Седой кривой ломаный палец. - Иначе бы, Бог леса уровнял, а так есть где прятаться... и нам, и черту...
Случается такое, один человек оказывает влияние на другого, а тот уже на многих. Иной, глядя на него, подумал бы - вот человече озабоченный делами большими, не иначе как государственными. Седой, меж тем, мыслям собственным дозволил кувыркаться в иных делах и заботах, сколь далеких, столь и понятных.
Седой душой в иных местах...
Простота и чистота. Можно ли желать большего от всякого человека, но в высшей степени от женщины?
- Постыдился бы! Куда смотришь?
- Глазам-то стыдно, да душе отрадно, - честно ответствует Седой, жмурясь котом, но без закрытия глаз - напротив! - считая, что исключительно удачно зашел: черненькие, Уголек и Сажа, с первого раза побывав в бане, больше входить в нее категорически отказывались, мылись в избе, самостоятельно нагрев воды чугунками. Это первое, чему их Пелагея выучила - печку топить.
- Черные вот только! - в который раз сокрушается Пелагея.
- Красному яблочку червоточинка не в укор, - указывает Седой.
- Чево точинка?
При Седом прямо-таки расцвели, мыться стали кокетливей.
- Не по боярину говядинка!
Тощая пятнистая кошка впрыгивает на колени Седого, и начинает выгибаться под руками.
- Дрочи ее, дрочи! - поощряет Пелагея.
- Не кормишь?
- Ей сейчас не до жратвы - в пору вошла.
- Моему надо сказать, - аккуратно ссадив кошку делает зарубку в памяти Седой. - Ишь страдает!
- Не удумай! - предупреждает Пелагея. - А котят куда?
- Пристроим. Все пристроим. Я, можно сказать, в самой поре, - примирительно говорит Седой. - А ты психуешь! - упрекает он. - Сходи за огурчиком...
- Труби в хер! Так тебя здесь и оставила!
Смотрят на моющихся.
- Тощие - по полбабы всего! - вздыхает Пелагея.
Пелагеи недостаток килограммов в укор, хотя сама тяжела скорее не фигурой - характером. 'На лицо красива, с языка крапива' - это про нее.
- Вот и не упрекай! Как за 'это' не упрекай, и за то, что лишь двумя довольствуюсь! - оживляется Седой собственным приятным мыслям. - Две за целую сойдут, а раздадутся, ожиреют - одной сразу же разворот на Африку! Вот там ее и съедят, а виноватить тебя будут!
Пелагея на мгновение ахнула, а потом сообразила, что дурят.
- Сходила бы лучше - огурчика принесла... Можно и не торопясь...
- Ага - сейчас! Сиськи утромбую, свисток намалюю и пойду!.. Сиротки? - в который раз спрашивает Пелагея, словно все еще не верит.
- Сиротки! - горестно подтверждает Седой, смотрит, вздыхает, но как-то неправильно радостно. - Тут и к бабке не ходи - сиротки! А иначе были бы здесь?
- Хотенье причину всегда найдет. Только тебе и радуются. При родителях получил бы гарбуза, шельмец!
- Всякому добру нужен хозяин.
- Не всяк, что на хозяйстве, хозяйствовать умеет! До них за кем-нибудь ухаживал?
- Вот те крест - только за скотиной! - уверяет Седой и тут же сомневается - Или тебя тоже считать?
- А тряпкой по роже?
Малый смех - не велик грех...
- Когда женщина молчит, слушал бы ее и слушал.
- Ладно баюкаешь, а сон не берет.
- Не всяк орущий имеет право голоса!
- И про вашу спесь пословица есть!
- Свободу тебе выбора типуна на язык!..
Пошли бодаться присказками. Пелагея Седому каким-то боком родня, но едва ли погодка - помнит его еще босоногим, пытается наставлять и сейчас, и оба, словно с того времени не могут и остановиться, отставить детство, продолжают давнюю нескончаемую игру-спор, к всему лепя определения, которые по
