все больше погружался в праздную сосредоточенность: перебирая бумаги, никак не мог отделить в них прошлое от настоящего - записи под его руками путались, осыпаясь, будто сделанные песком.
'В изнанке любой правды - ложь', - успокаивал он себя, убеждая, что его богу было суждено самоубийство, но в душе его глодал червь.
Борясь ночью с постелью, он не знал, куда деть горб, и боялся встречи с Нозаром. Отодвигая этот час, пил отвары из чудодейственных трав, однако перед смертью нашел в себе мужество глянуть на мир поверх очков.
'Отправляюсь на тот свет, раз на этом счастья нет...' - слова, которые, сыграв свою обычную шутку, приписала ему молва.
После Алексия секта сразу распалась, и все же у созданного им учения были все атрибуты религии: миф, пастырь и горстка приверженцев.
* * *
СЕДОЙ (1946)
...Разглядывал тяжелую, битую войлоком дверь, с натянутым поверх него старым брезентом, дырки разглядывал, старый плакат - 'Все для фронта, все для победы!'... и больше разглядывать было нечего, разве что людей, но люди были одинаково-сумрачные и поступали одинаково - заходили, стряхивали с ног снег, спрашивали очередь, курили и молчали.
- Следующий!
Сеня сообразил, что дождался, перестал подпирать плечом круглую, обшитую металлическим листом печь, большей своей частью замурованную в стену и такую же, как и она, холодную, потянул дверь на себя, пропуская вперед сестру.
С коридора показалось, что сильно натоплено, даже лишку, но начальник, про которого ему говорили, сидел в фуфайке. Нетолстый - Сеня почему-то решил, что будет толстый - голос такой слышался, когда приоткрывали двери. И сразу подумал - хорошо это или плохо? Толстые добрее. Но и не худой. Впалый щеками, узкоскулый, гладковыбритый, пахнущий одеколоном, с городской стрижкой, аккуратными черносмольными волосами. Сеня сел на стул, сестра тут же пристроилась сбоку, Сеня отодвинулся, давая место.
- Она зачем здесь?
- А куда ее? Пусть здесь сидит.
- Пусть в коридор выйдет!
- В коридоре холодно! - настойчиво сказал Сеня.
- Пусть выйдет.
- Тогда и я тоже, - упрямо сказал Сеня - Я потом приеду. Если машину дадут!
- Откуда?
- С Толчеи, там написано, вы сами присылали, - протянул бумагу. - Вязовские мы! А я - Михайлов, - Енисей я! - назвал имя, под которым был записан в метриках, и которое сам едва ли помнил - все 'Сеня, да Сенька'...
- Ага! - сказал начальник, и Сене очень не понравилось это 'ага', - словно словили на крючок. Начальник встал, прошелся до шкафа, приоткрыл так, чтобы Сене не было видно - что там внутри, достал большой, твердого переплета журнал, зажал подмышкой, закрыл на ключ, который положил в карман, уселся на свое - Сеня обратил внимание, что на стуле у него подушка и удивился. Никогда не видел и даже не слышал, чтобы на подушках сидели.
- Значит, так... Толчея - Михайловы... - начальник разложил журнал и отметил там что-то и посмотрел на Сеню внимательно. - С каждого двора, и с твоего тоже, положено сдать по продналогу четыре дюжины яиц, а это значит сорок восемь штук.
- У меня курей нет.
- У многих нет. Значит, положено купить и сдать.
- С нашего не положено, - удивился Сеня. - Семья погибшего на фронте, я несовершеннолетний, и больше нет никого.
- Написано с каждого жилого двора! - помахал бумажкой начальник.
- Совхоз будет решать, - сказал Сеня.
- Совхоз решит, как мы скажем, - отмахнулся начальник и посмотрел на сестру. - Сколько ей?
- Девять. Катя зовут.
- Ты несовершеннолетний, ей девять. Значит положено ее сдать в детский дом.
- Это с чего это? - ощетинился Сеня.
- Он немца убил! - громко сказала Катя, думая, что это поможет.
- Да? - на секунду удивился начальник. - Ну, и что - я может быть тоже убил!
- Вы не воевали, вы сюда из Ташкента приехали, - сказал Сеня то, что слышал у себя в совхозе.
- Полицая тоже убил! - тут же громко-громко сказала Катя.
Про полицая, это она зря - подумал Сеня, - этот теперь совсем обидится, подумает, что намекают...
- Хамим? Значит так! - рассердился начальник. - Будем решать вопрос с детским домом! Товарищ не понимает!
- Да понимаю я, - сказал Сеня. - Сдам яйца!
- Сиди пока.
Подхватил журнал, быстро вышел, слышно было, как хлопнул дверью соседнего кабинета. Отсутствовал всего пару минут, пришел довольный - Сеня сразу заметил - распирает человека.
- Все ваши в погибших не считаются, а числятся пропавшими без вести!
- Погибли они! - сказал Сеня. - Я знаю!
- Бумаги лучше знают! - сказал начальник, и Сеня понял, что такого не переубедишь, должность такая: тут либо человека под нее подбирают, либо она ломает под себя.
- Ему медаль обещали! - опять сказала Катя. - За немца и полицая!
Начальник отмахнулся.
- Агентом у вас назначили, сейчас посмотрю... Давид Маркович Субботин - он будет ходить по продналогу, собирать и описывать.
- Это Субботу что ли? - скривился Сеня. - Пришлого?
- Пришлых здесь нет! - строго сказал начальник. - Здесь все советские люди!
Как же, советские... Сеня не очень был уверен, что начальник совсем советский, а уж Суббота...
- Свиней держите? Кожу положено сдавать!
- Откуда у нас свиньи! - удивился Сеня. - Свиньи теперь в городе.
- Пошел вон! - сказал начальник, захлопывая журнал и откидываясь назад.
- Я не про это хотел сказать! - заторопился Сеня, сам испугавшись сказанного. - Свиньи теперь только при вас, при комбинате, а у нас, как все немцы повыжрали, так новых не заводили - самим жрать нечего...
- Вон! - коротко сказал начальник.
Сеня вышел, пропуская Катю вперед, придержал, не давая пружинам хлопнуть, прикрыл аккуратно за собой.
- Сердитый? - спросили в очереди.
- Угу! - кивнул Сеня
Снова приоткрыл, просунул белую голову.
- А грачевыми принимаете?
- Что?
- А яйца! - громко напомнил Сеня, думая, что тот плохо слышит. - От грачей!
