- Нормалек, отшил и вроде нерасстроенный, - говорит Леха, промахиваясь с собственными выводами в очередной раз - и что тут поделаешь, пошла у него такая полоса...
Седой входит - сразу понятно, что-то не так. Лешка хмурится: последний раз схоже разочарование в собственной удаче аналитика испытал, когда, хорошенько распарившись в такой же деревенской баньке, прямо с крыльца прыгнул-упал в огромный пушистый сугроб... а там оказался куст крыжовника.
- За время вашего восьмимесячного отсутствия на вверенной мне территории произошли следующие неприятности...
Седой неспешно рассказывает, что с недавних пор 'повадились' к нему... Все из-за ульев - мед пару раз возил на базар. Там 'наехали' - стал, как положено, платить - сугубо чтоб не выделяться на общем фоне. Приезжали сюда - сосчитать ульи, разобраться, сколько меда снимает, не уходит ли налево, в соседнюю область. Чтобы не ссориться по пустякам - баню им топил. Понравилось. Вот с этого и началось. Теперь, не скажешь, что частенько, но наезжают попариться.
- Обычно заранее предупреждают, а сегодня, видно, приспичило.
- Сказал, что гости у тебя?
- Сказал.
- И что?
- Сказали, чтобы выметались, баню за собой вымыли, и заново протопили.
- Бляха-муха, ну вот и помылись! Теперь перепачкаемся. Вроде бы устаканилось все, прошли времена отмороженных.
- Не здесь, - говорит Седой. - Здесь все на десяток лет опаздывает.
- Думаешь, не вникнули, приедут разбираться?
- Это зависит на какой градус подвыпитости упали - потянет 'на подвиги' или нет, еще какие девки с ними - умные или неумные. Если неумные - не отговорят, не придумают иную развлекуху - тогда жди гостей.
- Я с ними поговорю! - тут же заявляет Казак. - Переберу деляг с периловки.
- Ага! Сейчас! Тебя пусти: братская могила будет, прибирай за тобой...
- А я без ножа, по-свойски. Феню знаю, прощупаю насколько серьезные.
- Без собственных наколок? Без перстней на пальцах? Какой ты, бляха муха, уголовничек без наколок, без перстней?
- Оденусь. Перчатки есть у кого?
- Боксерские?
- Карандаш есть химический? Нарисую! Таких нарисую, что сразу язык себе в жопу засунут - как приедут, так и уедут.
Казак все еще во хмелю.
- Понадобится, нарисуешь. Но сначала в речке посиди минут двадцать - поближе к ключу. Остынь! Подъедут, позовем.
- Может я? - предлагает Миша-Беспредел, разминая шею.
- Тебя детинушку увидят, сразу задумаются 'про жизнь', да за стволы. У них обязательно стволы в машине должны быть. Стрелять им нельзя позволить, и уйти отсюда должны так, чтобы никаких последующих протоколов.
- Если сейчас не выучить, - возражает Седой, - этим дело не кончится - город их!
Но Командир похоже все решил.
- Идут 'левые' полной парой, Седой - тормозом, чтобы не увлеклись, от 'правых' один Молчун. Ему - отсечь от машин, нейтрализовать группу прикрытия, если такая будет, стволы обобрать. Вряд ли они со стволами к бане пойдут. Там у машин один или двое останутся, по максимуму - три. 'Пятый' справится. Слышишь, Молчун? Там тоже без холодных - глумить нежно!
- Почему я в пролете? - удивляется и даже чуточку обижается Извилина.
- По профилю. Тебе, если понадобится, город придется щупать. Как бы не пошло, не светись. Возможно, тот случай, когда точку не мускулы поставят, а мозги.
- Не нравится мне это. Не чужая ли прощупка, как ты считаешь, Седой?
- Нет, - уверяет хозяин бани. - Если с ними чужих не будет, то точно - нет. Ситянских я всех знаю. Играют в бригаду 'кина насмотревшиеся'. Братья-разбойники.
- Вербанем, когда Извилина пощупает? Сгодятся?
- Тогда руки-ноги не ломайте, - говорит Седой. - Ситянские, а они все как один, словно и неместные: неотходчивые, обидчивые - эти всегда помнить будут.
- А сменить верхушечку? - живо интересуется Извилина. - Или на них все держится?
- Вот и разберешься, если понадобится, - говорит 'Первый'. - Ты же у нас вроде начштаба - мозгуй!
- Может, и не явятся, - сомневается Седой, сам себе не веря.
И все чувствуют его неуверенность.
- Есть рванина? - глухо спрашивает 'Пятый'.
Седой находит старое из своего рыбацкого. Федя-Молчун натягивает брошенное прямо на голое тело и выходит в ту дверину, что в сторону реки.
Петька-Казак тоже заявляет, что не желает пачкать свое, и выпрашивает брезентовую ветровку... Ждут минут сорок - уже бы и кошка умылась, а гостей все нет. Некоторые решают, что 'отбой', но тут Седой, сидящий снаружи на толстой колоде, стучит клюкой в дверь.
- Прибыли.
Петька-Казак и Лешка-Замполит смотрят в дверную щель.
- Три машины!
- Бля! - роняет Замполит растерянно и оборачивается, - Их там, по меньшей мере, десять рыл, шесть сюда намыливаются, плюс две бабы с ними, а ты, Воевода, нас двоих отправляешь. Я же только недавно зубы себе вставил!
- Всех на себя не берите, парочку спугните на 'Пятого', он к этому времени у машин приберется, - советует 'Первый'.
- За баб ручаюсь - пугну. Но шесть... - качает головой Замполит. - Это же не городские - другая кость.
Берет ведро и выходит. И Петька-Казак следом - в черных семейных трусах, брезентовой выгоревшей ветровке без капюшона и грязных земляных перчатках, в которых Седой имеет обыкновение выколачивает дерна, расширяя участок под новые гряды.
- Бодливой корове бог рога не дает? - интересуется Извилина у 'Первого'. - Казак нож взял - не увлекся бы...
- 'Шестой' тоже пошел не пустой. 'Стечкин' в ведре под тряпками, - подтверждает Командир, - И что? Приказ знают...
...От реки на взгорье и за ним видны дома, верхушки их, старые рубленые, похожие на торчащие в сочной зелени грибы. Деревня утопает в траве. Иной бы увидел в этом красоту, другой запустение. Высохнет трава на корню, и по сухой осени, либо весне гореть ей от неосторожного окурка или злой прихоти, гореть тогда и домам - тем заброшенным, заколоченным, пустотелым и едва живым со своими старухами, которым 'не в мочь'...
От дороги к реке, к бане спуск едва заметный, пологий. Но идти надо огородом, сперва мимо огромной липы и парника, потом между двух шматин высаженной картошки, которая только недавно дала росты, но уже была окучена, и теперь огрызки зелени пальцами торчали из длинных рыхлых борозд.
- Ишь, вышагивают... Нет, без драки не отступят, по рожам видно - развлекаться идут. Еще и бабы эти... Перед ними пофорсить хотят! - расстраивается Лешка-Замполит за неумных людей, идя лениво, нехотя.
- Не бзди, Макар, я сам боюсь!
Петька-Казак переступает часто, нетерпеливо, будто радуясь прекрасному дню, солнышку, зелени и предстоящей работе, едва не роя землю ногами, словно застоявшийся молодой конь, и тут же принимается упрашивать Седого.
