не нуждаются в перекрестной проверке - ошибается подполковник, поскольку не имел ранее дела с детдомовскими, да и вообще, по роду своей работы, детей в обработку ему еще брать не приходилось...
- Сбежал?
- Сбежал.
- Ищут?
- Ищут, - кивает Сергей. - Но не сильно. Мы часто сбегаем.
- Почему?
- Потому что - воля!
Воля - слово серьезное, весомое. Полное значение понимают только те, кто осознал, что его пытаются воли лишить.
- Откуда тебе стало известно, что произойдет крушение поезда?
'От верблюда!' - хочется сказать Сереже, но благоразумно держит это при себе, потому что тут либо начнут допытываться, кто из его знакомых носит кличку 'Верблюд', либо опять пойдут 'не пряники', а всякий раз падать в обморок, не то, чтобы стыдно, а трудно. Организм не хочет подчиняться. И откуда знать, что крушение произойдет, если не знал этого едва ли до самого момента? Только этот дядька не верит, да и другие тоже...
- Мальчик с вами?
Женщина рассеянно оглянулась.
- Нет, я сам по себе! - громко и независимо произнес мальчик и снова уставился в окно.
- Как так? - растерялась проводника.
- Посадили и встретят, - заявил Сережа. - Вот билет, мое место нижнее, но я поменяюсь.
- Да уж! - сказала женщина.
- Что хотят делают! - пожаловалась проводница. - И не предупредили!
- Опаздывали! - пояснил Сережа. - Да мне не в первой, я часто в поезде катаюсь.
- Вижу! Присмотрите? - попросила проводница женщину.
- Отчего не присмотреть, присмотрю - хороший мальчик.
Проводница собирала билеты в складную коричневую сумку с множеством карманчиков, тут же подписывая поверх - куму на какой станции сходить, а в отдельный листок - сколько чая принести.
- Вам лечь надо! - сказал вдруг Сережа.
- Что? - переспросила женщина.
- Всем лечь надо! - упрямо сказал и насупился, словно прислушиваясь к чему-то.
- Почему?
- Я так чувствую!
- Странный мальчик, - сказал, молчавший до того старик. - И знаете, пожалуй, я прилягу - не возражаете? - спина что-то...
- Одеяла еще не разнесли, - растерянно сказала женщина. - И подушки без наволочек.
- А мы так - пиджачок поверх. Не желаете?
- Нельзя так, папа! Метрики помнете! - сказала женщина таким тоном, что Сережа тут же понял, что старик ей никакой ни папа, а какая-то другая родня. И то, что между ними давняя ссора, иначе зачем он к ней обращается на 'вы' и даже старается держаться так, будто едва знакомы. Взрослые ругаться не умеют - поругавшись, они ссорятся надолго, и потом не знают как помириться.
- Всем надо лечь! - закричал Сережа.
- Странный мальчик.
- Сейчас!
И лег прямо в проходе, ногами по направлению движения, потому что, откуда-то знал, что нужно лечь на пол, и сейчас это желание стало непреодолимым. Проводница, возвращаясь с билетами, склонилась над ним...
Дальше не помнит, но пахло жженой пластмассой, рваным перетертым металлом, мазутом камней, и еще сладким - кровью, калом, душным теплом разорванных тел...
Есть совпадения странные. Едва ли не мистические. Лешка, которого много позже, в иной взрослой жизни, прозовут Замполитом, бегал смотреть то крушение. Такие же как он, просачивались сквозь оцепление из дружинников, уверяя, что живут - 'во-он в том доме!', топтались у подъезда, из которого, если подняться наверх, должно быть все видно, выгонялись сердитыми дворничихами. Запомнил не кореженные вагоны двух столкнувшихся составов - пассажирского и товарника, а озабоченную серьезную молчаливость взрослых. Еще взлохмаченного старика без ботинок и мальчику возле него с кровью на лбу и взрослым пиджаком на плечах.
- Уйди! - сказал старик.
- Хорошо. Я уйду, - тут же согласился Сережа. - Я потом приду. У меня, кроме вас, нет никого - я из детдома.
Откуда-то зная, что когда найдет старика, тот будет ему рад, потому как перед тем будет его искать, а сейчас надо оставить его со своим горем...
(Удивился бы Сергей-Извилина, узнав, что был в его роде такой Антон Кудеверский - знахарь, что родился в и поныне существующей, так и не сдавшейся, деревни Кудеверь? Что ушел он как-то вдоль реки заговаривать боль, править вывихнутое и не вернулся, остался там, где способности его признали, где понадобился. Беседовал с кем-то внутри себя, отыскивал утерянное и слыл ведуном, потому как иногда, на подступающую беду, мог заглядывать вперед и отводить... Сережа тоже слышит голоса, словно работает радио непрерывного вещания, но привык и не обращает внимания, тем более, что после многократных проверок убедился, голоса не отзываются и даже не реагируют на ситуацию - существуют сами по себе, и расслышать их более-менее отчетливо можно было только в состоянии покоя, едва ли не на грани сна, в остальное время это просто шум разговора, из которого лишь изредка можно выхватить отдельное слово, и по нему составить представление о теме беседы...)
90-е Сергей предчувствовал, но отвести не мог.
90-е - тот период жизни, который старательно замалчивался, а любые рассуждения на тему - 'могли бы встрять, сделать так и так' - пресекались прямо на корню, безжалостно. Словно опоганились. Действительно, могли ведь, помянув известное трехсилие: 'бога, душу, мать', напрячься во все жилы, поступить круто, быстро, безжалостно, по 'адресу', но не поступили, не предугадали, не решились...
Хоть как быстро бегай, - говорили древние, - но если вовремя не выбежал...
Не всякий честь умеет снесть, иные брызгают на стороны, позже смотрят, вроде не много и брызгали, а чаша чести и совести суха и в трещинах, будто враз устарилась. Как так случилось? Когда?
В Тюмени в огороженном вольере, 'ходил на медведя' с рогатиной и кинжалом 'безработный' Миша-Беспредел, которому за это обещали 10 тысяч долларов. Однако, при расчете обманули, взяли большую часть за какой-то новый налог на предпринимательскую деятельность, и Михаилу, чтобы набрать необходимую сумму (знакомому на хирургическую операцию), пришлось 'завалить' еще двоих, один из которых был и не медведь вовсе. Впрочем, новый бизнес это не остановило, скоро про те бои прознали осетины - народ в новейшие времена хотя и безденежный, но ко всякого рода проверкам на смелость, как и прежде на сердце горячий, азартный. Расценки сбили, поскольку готовы были со своими дедовскими кинжалами идти на медведя из простого интереса... По совести сказать, тех и других поредело, но сохранило устойчивый интерес к этим тюменским боям-забавам среди быстро пресыщающихся новобизнесменов и прочей чиновничьей сволочи высокого ранга.
- С него не поймешь, когда бросится! - уже находясь в местах, где медведи принципиально передохли бы от жары, рассказывал об их общих повадках Миша-Беспредел. - Это же не тигра какая-нибудь! Если на задние встал и пошел на тебя - считай твой. А на четырех подкатывается и загребает сходу, придется попотеть, тут дедовским способом на рогатину не возьмешь, тут и нож побоку. Подмял тебя - считай, кранты! - задавит, изломает, порвет, только если сам изловчишься, и в нос его кулаком или, когда
