совсем не дурак, в первую очередь отметят слова: 'одного из ассистентов', подразумевая, что есть и еще, может и за дверьми и, шут знает, чем они там занимаются. Некоторые уже жалеют, что вошли сюда, должно быть, вспомнили, что не бандюганы они в конце концов - все это так, небольшой приварок. Не стоит оно того серьезного, что сейчас готовится. Тех, кто хочет выйти, Миша даже и не разворачивает, просто стоит в дверях и смотрит в глаза. Присутствует здесь, сидит мышкой и грустный качок с битой засунутой в штаны, неловко пытающийся прятать верхний ее конец. Внезапно поскучневший при виде Мишы-Беспредела, лепленного природой, а не железом под анаболики.
Тут и Замполит картинно выходит со стороны кухни - перекрывает второй выход. Рукояти пистолетов торчат из подмышек.
Извилина, обычно скучающий, оживляется, на щеках румянец походящий на юношеский. Только Молчун знает, что пятна на лице Извилины - признак того, что он зол, и чем непринужденнее веселее он старается казаться, тем злее на самом деле.
- Что, если мы крышеваться не хотим? - не выдержав, подает голос старший Ситянский. И это первая фраза 'той стороны'.
Извилина выглядит удивленным.
- Так это наш дом, и в этом доме теперь только званых честят. Незваных выводят.
- Как клопов! - добавляет Леха для пущего понимания.
- Вы, ребятки, сейчас по любому вне игры. Что так, что этак. Либо возвращайтесь в Ситно к хозяйству, либо беритесь доказывать, что не мыльные пузыри согласно старым традициям. Вот есть такая древняя, но очень хорошая русская Правда, - Извилина особо налегает на слово 'очень', едва ли не издевательски, но дальше продолжает голосом сельского лектора, бесстрастно и невинно: - Это правда поединщиков. Условия простые - проигравший выбывает. Можем просто в охотку - на кулачках до первой крови, до полежаньица в ногах. На ножах можно, да хоть бы и на сабельках, если найдутся желающие. На пулеметах в ближайшем лесочке. Все это вы выбираете. И с кем из нас тоже вы выбираете. Но, чтобы не откладывая, сейчас же все здесь и решить. Ясно?.. С одним 'но'. Слышите, Ситянские? Один из вас троих отсюда живым не выйдет, тут хоть жребий бросайте. Один бьется до смерти - своей или чужой. Эта правда святая, что произойдет, то и будет. Вы, Ситянские, свое личное про себя решили, когда транзитника на трассе убили.
Извилина на счет 'транзитника' только щупал, но понял, что попал - приняли без удивления. В остальном же... Где собралось больше десяти, полезнее давить не на логику, а на эмоции, потому сохраняя принцип - разделяй и властвуй, объявил дальше во всеуслышанье:
- Сегодня только Ситянские свой неправедный хлебушек отрабатывают - остальные, кто не занят, за стол, и можете пить-закусывать! Тут уж, по любому, чем бы дело не закончилось, а отмечать положено событие - за все заплачено вперед...
'Хлеба и Зрелищ' придумано не в России, но прижилось легко. Гладиаторские бои не все были подневольные, хотя в виде редкого исключения. Дракой прав не будешь. Если только защищаешь собственную правду, которую почему-то путают с правом на что-то. На Руси же сходились только в охотку: 'До поля - воля, а в поле - неволя'. Вольным быть до определенной черты. Переступил? Возврата нет - дерись за свою правду! Насмерть дерись! Кто жив остался - того и правда, кто умер в таком поединке - собакам. Значит - солгал!
- А если я не хочу? - спрашивает старший Ситянский.
- 'Не хочу' - через Медвежонка.
Все смотрят на 'медвежонка', и Миша-Беспредел, не любящий быть в центре внимания, смущенно почесывая шею, хмурится.
- Теперь собственно выбор. Первый вопрос: кто с кем? Быстренько-быстренько, - торопит Извилина. - Скоро горячее подавать будут - не управимся.
- Это как? - спрашивает младший Ситянский.
Извилина понимает, что интересуется не насчет обеденного меню.
- Это так, что можешь выбрать любого с нашей стороны на собственных условиях.
Извилина уже знает, кого выберет младший Ситянский - глаза выдают. Седой, когда на него показывают пальцем, громко хмыкает и укоризненно качает головой.
- Теперь Ситянский - намбе ту!
Некоторое время Извилина ждет - все смотрят на среднего Ситянского, оценивают его затравленный вид.
- Так понял, что пропускаем очередь? Не вопрос! Слово за старшим...
Старший Ситянский, по нему видно, лихорадочно думает. Понятно, что очень хочет сломать этого нагловатого, но слишком уж уверенного в себе, что-нибудь за этим кроется. Выбирает молчаливого, похоже - трусоватого. И не понимает, почему этот - сильно разговорчивый - так странно на него смотрит, а молчаливый вовсе не реагирует, будто он, Ситянский - пустое место.
- Диагноз - наследственная глупость, - едва слышно бурчит Замполит.
- Значит, так получается, средний достается мне! - заключает Извилина. - Впрочем, пока еще у него есть время переиграть - выбрать Медвежонка или Сурка - показывая на Лешку-Замполита, уточняя: - Это, с которым наш брат Ситянский уже знакомился - третьего дня тому.
Извилина любит предоставлять выбор, не оставляя его, но держится так, словно его детство вызрело не в детстве - много позднее, потому-то сейчас, уже в зрелом возрасте, догуливает, вносит элемент игры.
- Начинаем с молодых или по старшинству? - живо интересуется Извилина, и тут же за всех решает сам. - Впрочем, тут по любому - то на то и получается - первый заход: 'самый молодой против самого старого'.
Участливо интересуется у младшего Ситянского:
- Стреляться изволите или на кулачках?
- Так сломаю.
- Хорошо, - радуется чему-то Извилина. - Тогда по второму вопросу уточнимся... До крови? До смерти? До калеченья?
- А это как придется! - нагло заявляет Младший Ситянский. Давит взглядом Седого, не понимая, почему тот так спокоен. Хмыкает, картинно снимает пиджак, бросает на спинку стула, встает в стойку - должно быть, видел такую в кино...
Ох, не смейся черт над дьяволом!
- Не суетись, - говорит Седой. - Нет зонта, значит, промокнешь при любых обстоятельствах.
В городе Седой ходит с клюкой, чтобы казаться еще старше. Сейчас отставляет клюку в сторону.
Извилина думает, что Седой сейчас обязательно отчебучит что-нибудь этакое, 'нестариковское' - выпрыгнет вверх на метр или больше, попутно хлопнет Ситянского ладонями по ушам, да так, чтобы кровавая юшка носом пошла, рванет на себя, да саданет коленкой под подбородок, в общем покажет себя этаким живчиком. Но Седой из образа не выходит...
Ждет, пока Ситянский замахнется, потом неловко 'по-стариковски' подныривает и пропускает мимо себя. И второй раз уходит, выжимая нервные смешки, но под третий, под горсти 'подставляется', позволяет ухватить себя за грудки, одновременно сбивая неумного человека с равновесия. Сразу же 'крестом' просовывает свои руки, и прижав кисти Ситянского плотненько к своему телу, ведет корпусом- рычагом вокруг себя, сначала в одну сторону и, тут же, поймав сопротивление, в обратную - выламывая кисти и локтевые. Как-то незаметно для всех оказалось, что левая рука Седого уже проскользнула к шее, надавила двумя пальцами куда-то под челюсть, вызывая взвизг и скулеж, словно ошпарили собаку, у Ситянского, вдруг, брызгают слезы. Седой, стоя полубоком, аккуратно опускает его на колени подле себя, прижимая ухом к полу - зашарканному сальному линолеуму...
- Пойдешь в деревню? - спрашивает Седой, чуть-чуть приотпуская, чтобы смог ответить.
- Пойду!
Голос у Ситянского, что у наказанного школьника.
- Прямо сейчас пойдешь? Пешком пойдешь?
- Да!
