известный как Эйхман номер два, прибыли в Вельский лагерь проверить действенность методов Вирта. Сам Герштейн писал об этом следующее:
«Прибывает поезд. Налетают 200 украинцев, они отворяют двери и выгоняют людей из вагонов кнутами. По громкоговорителю объявляют приказ: всем снять с себя все полностью, включая протезы, очки и т. д. Женщин и девушек парикмахер остригает двумя-тремя взмахами ножниц и собирает волосы в мешок. Потом вся эта процессия – мужчины, женщины, дети – все обнаженные, впереди – необыкновенно хорошенькая девушка – движется по направлению к камерам смерти. Подходят к ступенькам, топчутся… И никто не говорит ни слова, только одна еврейка лет сорока, с горящими глазами, кричит, что пролитая здесь кровь падет на голову убийц. Она получает пять или шесть ударов кнутом по лицу. И исчезает в камере, как и остальные. Каждую камеру набивают до отказа – это приказ Вирта. Они стоят друг – друга на ногах. Наконец-то я понимаю, почему вся установ ка называется „системой Хекенхольта“. Это мелкий механик, который водит дизельный автомобиль, он и сконструировал установку. Жертвы умирают от дизельных выхлопных газов».
Запуск двигателя становится моментом величайшего позора для Вирта. Мотор отказывается работать. Герштейн достает часы и меряет позор Вирта в секундах, минутах, часах.
«Появляется Вирт, – пишет далее Герштейн. – Он крайне смущен и раздосадован: надо же такому случиться как раз в тот день, когда я здесь. Да, я здесь! И все вижу! Смотрю на часы: 51 минута и 10 секунд а двигатель не включился. Люди в газовых камерах ждут. Напрасно! Нам слышны стоны и плач. Вирт отхлестал стеком по лицу украинца, помощника механика. Через 2 часа 49 минут – время я засек точно – двигатель заработал. Проходит еще 25 минут. Проверка – многие уже умерли – это можно видеть в глазок, когда в газовой камере ненадолго включается свет. Но кое-кто еще жив… Наконец, через 32 минуты в живых не остается никого. Когда подсобники раздвигают задние двери, мертвые тела стоят как мраморные статуи. Камера набита так плотно, что они не могут упасть или даже склониться…»
Для энтузиастов «Циклона-Б» этого было достаточно. Вирт потерял свое первенство. С этого времени Освенцим и лагеря Вирта находились в состоянии войны, и не было человека счастливее Рудольфа Гесса, коменданта Освенцима. В своей автобиографии он писал: «Должен признать, что процесс применения газа произвел на меня успокаивающее действие. Меня всегда ужасали расстрелы большого числа людей, включая детей и женщин. Я испытал облегчение, что теперь мы все избавлены от этой кровавой бани».
Началось интенсивное уничтожение польских евреев. Гиммлер дал «зеленый свет». Немецкая полиция, вспомогательные силы из местных и организованная немцами Еврейская служба законности и порядка перегоняли евреев из гетто в шесть лагерей смерти. 19 июля 1942 года Гиммлер писал Крюгеру в Краков: «Я отдал команду закончить переселение всего еврейского населения генерал-губернаторства до 31 декабря 1942 года».
На фабрики смерти уже отправлялись процессии обреченных, и гетто пустели одно за другим, когда вдруг возникли новые внешние обстоятельства, грозившие помешать массовому уничтожению. Во второй раз за короткий срок немецкой оккупации Польши вермахт восстал против безумного «Окончательного решения».
В отличие от своих товарищей на территории СССР, которые были обозлены партизанской войной, армейские офицеры в Польше попытались, как могли, защитить евреев. Их аргумент, как они рассчитывали, должен произвести впечатление даже на расовых фанатиков: «Окончательное решение» лишит вермахт и немецкую военную промышленность на Востоке рабочей силы, необходимой для производства вооружений. Гейдрих предвидел подобные возражения. Еще в октябре 1941 года он с уверенностью говорил: «Есть риск, что появится много жалоб по экономическим причинам, будут ныть, что евреи – это незаменимая рабочая сила, и никто и пальцем не пошевелит, чтобы найти альтернативу». И вот теперь барон фон Гинант, главнокомандующий Польским военным округом, и полковник Фретер, глава Варшавской комиссии по вооружениям, поступили именно так, как предсказывал Гейдрих.
Они не питали иллюзий по поводу так называемого «переселения» евреев. Если это просто переселение, то с чего бы Глобочнику заявлять, что «это самое секретное дело из всех, которыми мы заняты в настоящее время». В июле капитан Хаслер спросил полковника, правда ли, что идет ликвидация евреев. Фретер промолчал, но Хаслер настаивал: «То, что здесь творится, – это преступление против закона, а с христианской точки зрения – большой грех. И однажды наступит возмездие». Фретер сказал Хаслеру, что у него есть три пути: открыто выражать свое мнение, отдавая себе отчет, что это может стоить ему жизни; второе – подать рапорт по болезни; и третье – остаться с ним, Фретером, помогая Комиссии по вооружениям сделать то, что в ее силах. Капитан Хаслер остался.
Понимая, что затевают военные, Крюгер решил их упредить. Он согласился с Инспекцией по вооружениям ОКБ, что еврейскую рабочую силу следует временно сохранить, но евреи, работающие на заводах или в лагерях, должны будут жить в бараках под охраной отрядов СС. Крюгер надеялся таким образом постепенно вовсе оттеснить армию от всякой власти над евреями. Однако Гиммлеру показалось, что и эта скромная уступка вермахту чересчур велика. Он приказал Крюгеру не отступать ни на шаг и вдобавок стал давить на ОКБ, чтобы командование приструнило своих солдат в Польше.
Как часто бывало в случаях политических разногласий, фельдмаршал Кейтель из ОКБ заставил военных смириться. Пока Комиссия по вооружениям в генерал-губернаторстве боролась за каждого еврея, вышел приказ Кейтеля от 5 сентября 1942 года о немедленной замене всей еврейской рабочей силы на польскую. Генерал фон Гинант разгневался на фюреровского подхалима. 18 сентября он направил в оперативный штаб командования вооруженными силами меморандум с изложением своей позиции, подкрепленной статистикой: «Немедленная замена всех евреев приведет к значительному сокращению военной мощи Германии. Поставки вооружений на фронт и в войска на территории генерал-губернаторства должны быть сохранены в прежнем объеме, по крайней мере на текущий момент. В связи с этим настоятельная просьба: освободить от эвакуации евреев, занятых в промышленности, пока не завершится выпуск определенных видов важнейшей продукции».
Случилось так, что Кейтель вынужден был показать этот меморандум Гиммлеру. Рейхсфюрер пришел в ярость: как же так, военщина саботирует его новую программу! 2 октября он громыхал: «Я требую, я приказываю принимать беспощадные меры против тех, кто полагает, что можно спекулировать на нуждах военной промышленности, чтобы прикрыть свои истинные намерения – защитить евреев в собственных деловых интересах».
Запуганный Кейтель не стал дожидаться, какие действия предпримет Гиммлер, и через свой штат прищелкнул бичом на мятежников в Польше – во-первых, тут же уволил генерала фон Гинанта. 10 октября поступила директива оперативного штаба вооруженных сил: «Верховное командование полностью согласно с принципом, изложенным рейхсфюрером СС: все евреи, занятые в вооруженных силах, на вспомогательной военной службе и в военной промышленности, должны быть немедленно заменены арийскими работниками».
Так вермахт капитулировал. Командиру коммуникационной зоны было приказано уволить его еврейских работников. В результате, по словам историка фон Кранхальса, «все евреи генерал-губернаторства попали в руки СС». Теперь эсэсовские убийцы могли работать беспрепятственно. День за днем и час за часом вместе со своими местными подручными они гнали евреев в газовые камеры – измученных, униженных, обессилевших людей.
Даже сегодня число жертв поражает воображение. В Кульмхофе погибло 152 тысячи евреев, в Вельске – 600 тысяч, в Собиборе – 250 тысяч, в Треблинке – 700 тысяч, в Майданеке – 200 тысяч, в Освенциме – более миллиона человек.
Многие тысячи евреев становились жертвами необузданного садизма убийц. Каснер, заключенный из Освенцима, должен был убирать трупы. Однажды, во внутреннем дворе одного из блоков, он увидел «70 убитых женщин, лежавших на земле. У всех были отрезаны груди и срезано мясо с бедер. Весь внутренний двор был залит кровью». Каждый день поступали рапорты о стрельбе по детям. Профессор Хиршфельд из Варшавы однажды увидел, как маленькая девочка пытается проскользнуть мимо часового. Охранник ее окликнул и стал медленно снимать с плеча винтовку. Девочка бросилась к нему, обхватила руками сапоги и просила прощения. Часовой засмеялся и говорит: «Ну, зачем тебя убивать. А вот ускользнуть ты больше не сможешь». И прострелил ей обе ноги. Комендант Треблинки Курт Франц вешал евреев за ноги и натравливал на них своего злобного сенбернара Бари. Как вспоминает один из заключенных, Якубович,
