завершилось разложение армии. Правда была неожиданная, зловещая, но это была правда, вместе с нею к поэтам возвращается дар речи”.
Этот дар речи, наконец, получил и сам Максимилиан Александрович Волошин; и этот дар речи он “пустил на торжище” в произведении странном, в произведении, написанном в разгар гражданской войны в июне 1919 года, когда ещё армия Деникина наступала на Орёл. Это произведение называется “Самогон крови”.
“Самогон крови” – это тоже метафора, но она хорошо объяснена самим авторским текстом. Когда государство вводит сухой закон, который был введён в 1914 году, начинается самогон вина.
Сухой закон не действовал в ресторанах, но существовал в Красной армии и был абсолютно нарушен в Белой армии (Белая армия спивалась). В Советском государстве сухой закон был отменён в 1925 году, когда председателем правительства был Рыков, сменивший Каменева. Первая водка, выпущенная на продажу в 1925 году, так и называлась “рыковка”.
Таким образом, самогон вина начинается при сухом законе, а самогон крови начинается тогда, когда государство отменяет смертную казнь. Именно отмена смертной казни был одним из первых актов Временного правительства ещё Львова (министр юстиции Керенский).
Некоторые замечания трезвого политика (Волошина), которые на много лет опередил других политиков, пытавшихся как-то определить то время (и князь Жевахов, и митрополит Вениамин Федченков). “Отмена смертной казни, бывшая первым актом революционного правительства, была
В той же статье Волошин поясняет, что государство, да ещё в такое время, не имеет права (по природе) отменять смертную казнь. Отмена смертной казни после революции – это нелепость и для Волошина это явилось пророчеством – вот признак, что русская революция будет очень кровавой и очень жестокой. Хотя уже 4 марта объявляют конец революции.
Волошин продолжает: “Говорил, потому что писать об этом было нельзя, так как только что была завоёвана свобода слова. А когда завоёвывается свобода слова, свобода мысли кончается, потому что свобода слова в политической жизни оказывается “словами на свободе”. (По-русски это можно выразить – слова на ветер, то есть огромное количество пустых слов выговаривается и пропечатывается, и людям становиться уже некогда думать, они только говорят)”.
Оглядываясь на недавнее прошлое, Волошин припоминает:
“Смертная казнь была отменена партией, боровшейся с прежним правительством посредством кровавого террора[200]. Моральная красота этой нелепости не помешала ей принести всё то зло, которое скрывала она.
Кроме чисто государственной ошибки, в отмене смертной казни был ещё один тревожный психологический признак: этот факт указывал, что люди, оказавшиеся у власти, прекраснодушны, чисты и полны самых благородных идей. Такие люди не могут управлять разбушевавшейся солдатчиной и руководить расползающейся по швам империей, так как политика – дело грязное и требует рук, запачканных в крови.
Добрые люди во главе государства приносят несравненно больше зла, чем злые, недаром ад вымощен благими намерениями”.
Это написано тогда, когда для Белой армии знаменем был не царизм, не диктатура, чья бы то ни было, хотя бы и военная, а Учредительное собрание. То есть, Учредительное собрание, которое будет собрано и все-все, наконец, устроит.
Далее, мысль Волошина заключается в том, что государство призвано собрать в себе, как в фокусе, максимум крови, максимум грязи, максимум обмана и насилия, тогда вне государства, так сказать, всего этого будет меньше. Эта мысль позднее будет оспариваться Солженицыным: у Солженицына это всё остальное будет называться “замордованная воля”. Максимилиан Волошин большевиками не был отнесён к “замордованной воле”, ему дали догулять и дожить в Коктебеле.
Написать в 1919 году, что этот железный закон лежит в самой сущности государственной власти, это значит – изречь пророчество о будущих большевистских временах. Потом в конце статьи он всё более нагнетает как бы внутреннее напряжение этого пророчественного высказывания.
“Государство отнюдь не есть добро, природа государства злая; государство не имеет власти претворять зло в добро – это область Церкви. Церковь, как власть теократическая, преображает человеческую злую сущность и освящает земное хозяйство. Государство может только сосредоточить в себе частное, кустарное зло, монополизирует его.
Преступник для Церкви – грешник; для государства он – конкурент, потому что он соревнуется с ним в своей злобе. Преступник выражает поползновение восхитить у государства хотя бы часть его прав на злодейство.
Смертная казнь есть такое же практически необходимое учреждение, как государство - оно есть усугублённое и сосредоточенное зло”.
Завершает Волошин тем, что “не надо думать, что государство карает по справедливости. Неправда, государство карает в силу практической необходимости - данное лицо, при данных обстоятельствах, опасно для государства: оно должно быть уничтожено”.
Это и есть “социально опасный элемент” – не надо ему что-то приписывать и, тем более, каких?то действий, достаточно одного короткого обвинения –
“Воры и грабители часто привлекаются на службу государству, чтобы пользоваться их навыками, но и дисциплинировать их”.
Таковым убийцей, который был взят на службу, был Блюмкин. Блюмкин – убийца Германского посла Мирбаха; и это убийство окончательно развязало руки Германии для ввода войск на Украину. Блюмкина направили за границу для ответственных мокрых дел, а перед этим он был крупным расстрельщиком - и другом Есенина. Но он нарушил дисциплину: восхищение Троцким привело его на Принцевы острова, где он получил от Троцкого спецзадание; и как только он выбился из инструкции, то его немедленно расстреляли.
“Справедливость остаётся священной, когда она принадлежит Господу Богу; в человеческих руках она превращается в таблицу для умножения трупов. Поэтому ещё в Ветхом Завете было установлена ясно и твёрдо Божественная монополия на справедливость великим словом – Мне отмщение, Аз воздам”.
Эта статья вполне может быть названа и пророческой и христианской. Поэтому в ответственных словах Максимилиан Волошин оказывается не только христианином, но и церковным человеком, а то, чту у него продолжало бурлить внутри, можно написать, но не обязательно печатать.
Лекция №10 (№45.)
1. Развитие и “углубление” революции: от “бескровной” марта 1917 года до начала гражданской войны. Оценки “позднего ума”[201] архиепископа Иоанна Шаховского. Историософия революционной поры: “На весах поэзии” Максимилиана Волошина.
2. Пророки и лже-пророки революции: Р.В. Иванов-Разумник[202], Сергей Есенин.
3. Инония[203] Сергея Есенина. Истоки и основания его личной трагедии.
Революция бескровной не была; но она была объявлена бескровной, в том смысле, что Временное правительство в лице Керенского, когда отменило смертную казнь, - оно придерживалось своего слова; и это его и погубило.
В 50-х годах Керенский объяснял Иоанну Шаховскому свою неудачу тем, что он не мог “пойти на кровь”, хотя попытка июльского переворота развязывала руки Временному правительству. (В этом смысле Борис Николаевич Ельцин воспользовался уроками февральской революции и поступил несравненно умнее в 1993 году).
В чём же бескровность и не бескровность февральской революции? Дело в том, что убийство, кровопролитие, именно “самогон крови”, - шел стихийно. Временное правительство террора не устраивало и даже не объявляло. То есть, кровь лилась вопреки Временному правительству, и это было расценено (с полным основание) как его слабость.
Правительственного террора не было, но был бунт уставших солдат, вернувшихся с оружием в руках и
