человеком, но от Церкви не отлучался, поэтому было заочное отпевание.
Самой убеждённой и последовательной до конца толстовкой была Александра Львовна, которая часто бросалась во всякую скандальную брешь. Поэтому после 2-й мировой войны, она приняла сторону зарубежных раскольников против Русской Православной Церкви, хотя именно “Зарубежники” считают себя правопреемником Церкви синодального периода.
Толстые есть до сих пор и последний человек, вернувшийся в Россию, но по делу, был Никита Ильич Толстой – родной внук сына Льва Толстого Сергея Львовича.
Никита Толстой в эмиграции окормлялся у протоиерея Георгия Флоровского. После войны они по обоюдному согласию, сердечному согласию, простились и один уехал в Америку, а другой – в Россию.
Никита Ильич Толстой скончался не давно, и последние его труды относятся к Российскому Православному университету. Никита Ильич Толстой целых 50 лет (с 1948 года) прожил в России как убеждённый православный несущий свою веру именно как знамя. Похоронен в Ясной.
Традиция (мнения) о Льве Толстом разделились. Одна из традиций – это традиция искупления, отработки, то есть за себя и за того парня, попытки подарить человеку посмертно хоть что-нибудь из своих во Христе добрых дел.
Другая традиция – фетишизация. Она существует в Америке, долго бытовала в музее Толстого в Хамовниках в Москве[125].
Эти обе традиции как бы собою выявляют то раздвоение личности, которая оставалась у Толстого.
Человек, наиболее всего понимавший Толстого, его двоюродная тётка Александра Андреевна Толстая писала так, что, “видимо, сам дьявол – воплощение гордости, завладел им, чтобы уничтожить его богатые природные (то есть от Бога) дары”.
Единственное, что оставляет какую-то надежду – это феномен обстессии Толстого, то есть длительный и не избывный период приражения к дьяволу.
Когда пытались осмыслить феномен толстого в русской литературе и именно в свете Христовой правды, то всё-таки самое, пожалуй, основательная вещь – это произведение Иоанна Шаховского “Революция Толстого”.
Настоящее и серьёзное осмысление феномена Толстого стало возможным только после революции, так как до неё сам Толстой замечал и не без основания, – почему отлучили только меня, когда православно верующих людей в нашем круге на пальцах одной руки перечесть можно.
Русское образованное общество пришло к вере только под воздействием всесокрушающей Божьей благодати, которую в своё время предсказал Феофан Затворник, скончавшийся в 1894 году. Феофан Затворник прямо писал о грядущем всесокрушающем воздействии благодати Божией, которая как раз и настигла русскую жизнь, русскую мысль и русское бытие именно в революцию.
До этого тысячи безбожников считались православными и писались в документах как православные (бытовало выражение “казённое православие”). Казённое православие было разбито всесокрушающим воздействием благодати и настало православие исповедничества.
В этом исповедническом православии приняли участие некоторые бывшие толстовцы: Леонид Семёнов-Тяньшанский, князь Димитрий Хилков, Иван Васильевич Трегубов, Новосёлов и многие многие и даже Бердяев, который хотя и не удостоился исповедничества, но всё своё эмигрантское бытие оставался прихожанином Трех святительского подворья в Париже.
Лекция №29.
Антон Павлович Чехов.
Опровержение и отвержение легенд.
Рассматривать Чехова после Толстого очень естественно, так как они были (старший и младший) современники, но и Репин Илья Ефимович сватал старшую дочь Толстого Татьяну Львовну за Чехова. Чехов и Толстой много лет были лично знакомы и знакомы дружески, что чрезвычайно редко бывает в писательском мире, а у Толстого тем более. Толстой Чехову не завидовал и его не ненавидел и для Толстого это уже чрезвычайно много.
Толстой и Чехов настолько друг друга дополняли, что как бы Толстой признавал, что существует чужая область примерно так, как существуют чужие имения.
Антон Павлович Чехов родился 17 января 1860 года (день трёх Антониев: Антония Великого, Антония Дымского и Антония Черноезерского), то есть он на 32 года моложе Толстого, и назван был Антонием. Уже это говорит о том, что семья Чеховых была благочестивой и особенно была благочестивой и внутренне мать Чехова Евгения Яковлевна, но более внешним благочестием, так называемым, “домостроевским” был благочестив и отец Павел Егорович.
Сакраментальная фраза, которую любят цитировать школьные учителя, что “в детстве у меня не было детства” принадлежит не Чехову, а его старшему брату Александру и во фразе употребляется местоимение множественного числа – “в детстве у нас не было детства”.
Но всё это легко проверить, так как в доме пять сыновей, то есть Александр, Николай, Антон, Михаил, Иван и одна дочь Мария. И, что “в детстве у нас не было детства” – это ложь. Как всякая ложь, если она не характеризует ситуацию, то она характеризует автора этой лжи. Стало быть, она характеризует именно Александра с его пьянством, с его безответственностью, с его неким внутренним паразитизмом, с его, преодолённой к счастью завистью, но, во всяком случае, характеризует человека, так сказать, слабенького – то, что в позднейшей религиозной мысли называлось “немощный член Церкви” (Александр даже и не был особым членом Церкви, потому что был глубоко религиозно равнодушным).
В доме Чеховых, особенно со стороны отца, не просто поддерживалось, а требовалось благочестие.
Что-то такое мелькает и у самого Антона Чехова в повести “Три года”. Отец Чехова Павел Егорович в Таганроге занимался торговым делом и разорился. Открыть нового дела отец Чехова не сумел, и вся семья жила литературным трудом сына, и, в сущности, старшие Чеховы (мать и отец) жили в Мелихове и в Москве (ул. Дмитровка – ул. Чехова) исключительно на средства сына.
После выхода повести Чехова “В овраге” появилась клевета, что отец Чехова торговал спитым чаем[126].
В повести “Три года” дан очень крупный торговый воротила, который торгует галантереей оптом, а поскольку – это Москва, то галантереи надо много и, тем более, раз оптовая, то из этого торгового центра галантерея переходит и в Тамбов и в другие города.
Галантерея принималась непосредственно от мастеров, которые эту галантерею вырабатывали, то есть от тех, кого мы сейчас называем “кустарщики”. Кустарная работа отличается тем, что она вся немного авторская – у каждого мастера какой-то свой почерк.
В повести описан Фёдор Степанович Лаптев, который всех учит, если у человека несчастье, то это потому, что с ним не посоветовались вовремя. Конечно, это – гордыня, но эта гордыня, которая не заметно въедается и именно в сердце благочестивого человека.
У Достоевского в романе “Подросток” пока Макар Иванович не стал странником и пока не пережил свой перелом и переворот душевный, был всем не сносен именно вот этой своей оголтелой добродетелью. Если человек не учит, так сказать, явно, то он обязательно учит тайно.
У меня был такой дедушка, который скончался исповедником Христовой веры, но лучшие качества ума и сердца у него проявились в 1927 году, в первую безбожную пятилетку. В спокойные годы он был не сносен.
В России такой тип людей очень хорошо известен и который в народном просторечии называется “рукосуй” – везде суёт свою руку, везде помогает, а, в сущности, - это Дон Кихот, это лишний человек Тургенева, то есть, это тот самый тип и тип этот не только социально-психологический, но и религиозный.
Лаптев младший Алексей вспоминает, что, кроме того, что меня заставляли петь в церковном хоре, что-то помогать в алтаре и заставляли целовать руки попам и монахам. Это на русском языке называется
