Городская девочка, она, может быть, и не видела настоящего ишака на улице, а такие вот игрушки вовсе сбивали ее с толку. Жалея, он погладил девочку по голове. А девочка радовалась, что дяде нравится ее ответ, она не сомневалась, что этот удивительный дядя в золотых очках сам делает игрушки, с которыми не хотелось расставаться.
Дядя вытер нос кулаком и осмотрелся. Остался еще красный львенок.
— А это что? — повысил голос Кызымбаев, обращаясь ко всем сразу, напропалую.
— Кто, — поправила девушка, кажется уже разобравшаяся в ситуации. — Простите… Это ведь одушевленный предмет… Кто это, дети?
— Лев! — приглушенно, с почтением, отозвались дети. — Лев!
Они его называли «львенок», звучало: шерча — сын льва.
— Красный лев? — растерянно спросил Кызымбаев, совсем обескураженный.
У него было шестеро своих детей, трое еще маленьких, и он хотел хоть что-то уяснить для самого себя.
— Красный — самый храбрый! — сказал Рустам.
— А кто на нем скачет?
— Я! — Какой-то хилый живчик с грязными коленками, в ушитой футболке и синих трусах подскочил к Кызымбаеву, прижался и стал тереться об его руку. — Чур, я первый!
Кызымбаев отдал ему львенка. Мальчик поднес его к самым глазам и сказал:
— РРР!
Его переполняла жажда общения. Девушка назидательно прибавила, обращаясь к своим воспитанникам:
— Мальчик храбрей самого льва! И наш Абрарчик не испугался! — Она повертела игрушку в пальцах. — Какая прелесть!
— Ну ладно, — вспотев, сказал Кызымбаев. — Лев красный, потому что самый храбрый. Это ишак… Ладно… Но жеребенок! Почему зеленый?
Он опять смотрел на медлительного Рустама. Рустам набрал в себя побольше воздуха и сказал:
— Он наелся травы!
Старуха не сдержалась, хлопнула в ладоши и потерла ими. Сама не ожидала такого ответа.
А дети, шумно благодаря дядю, уже уносили зеленого жеребенка, желтого ишака и льва с наездником. Кызымбаев снял очки, подышал на них и надел, не вытирая. Он был потрясен. Старуха тоже сидела и молчала. Стекла потихоньку высохли сами, и Кызымбаев увидел ее и спросил:
— Теперь все лошади будут зеленые?
— И синие, и голубые, — сказала старуха.
— Что же они едят? — язвительно спросил Кызымбаев.
Он демонстрировал свою несокрушимость. И старуха поняла его — ведь она была опытная старуха — и яростно ответила:
— Мороженое.
Случалось, она вспыхивала и раньше. Оставляла свои игрушки и уходила. Сейчас она прочно сидела на скрывшемся под ее одеждой стуле всем своим грузным телом. А на Кызымбаева нашла сонливая тоска, он томился: как избавиться от старухи и облегченно вздохнуть? Он так устал, что остановились мысли. Хоть бы кто-нибудь пришел или позвонил. Не шли и не звонили.
Старуха же машинально взяла со стола пластилинового верблюда и выкруглила ему огромные ноздри, развела ноги в стороны и прогнула спину, а чтобы горбы не встретились, один свалила налево, другой направо и хвост оборвала и подняла морковкой.
Лицо ее было как вспаханное поле, как древесная кора, и по нему текли слезы. Они долго петляли и останавливались в самых глубоких бороздах морщин. По щекам ее текли слезы, а она улыбалась. Она поставила расходившегося верблюда, этакого забияку, на строптивые ноги и сказала:
— Смешно!
— Смешно! — как за спасательный круг, уцепился за ее словцо Кызымбаев. — А смеяться не надо!
Она не умела втолковать ему, что над смешным не обязательно смеяться, его можно любить. Может быть, потому еще она и лепила такие странные, такие смешные фигурки.
Слез своих она не замечала и все еще улыбалась, смущая Кызымбаева, и тогда он страдальчески спросил:
— Может быть, деньгами помочь?
— Нет, — застенчиво склонив голову набок, отказалась она. — Турист помогает.
— Какой такой турист?
— Вах! — сказала старуха. — Автобус приезжает, выходят люди…
— Прямо в кишлак приезжают? — не поверил Кызымбаев.
— Говорят: «Мы приехали… Где народное искусство?»
— Подождите! — остановил ее Кызымбаев, видя, что она собирается уходить. — Какое народное?
— Называется — сувенир, — шепотом объяснила старуха.
О аллах! Кызымбаев призывал на помощь аллаха. Об эту неграмотную старуху разобьешься скорее, чем о камень.
— Много платит? — спросил он деловито.
— Скажешь — два рубля, дают два рубля, скажешь — три, дают три…
— Это спекуляция!
— Да, да… Правильно! — Старуха встала и совсем перегнулась через стол к нему. — Сделай артель, бери деньги…
Вот куда она клонила, бестия!
— Нет!
— А понравилось, — сказала старуха.
— Кому?
— Сам слыхал, где жеребенок, где ишак… Они сказали…
— Они ничего не понимают!
— Почему?
— Потому, что они дети! Вот такие… Вот такие… Мы должны их учить… Понравилось! Зачем вы так говорите? Зачем? Зачем принесли свои игрушки?
— Это не мои, — сказала старуха. — Это мой внучек слепил…
— Ах, внучек! — наконец-то с облегчением вздохнул Кызымбаев, и сразу стали понятны и ее сегодняшняя настойчивость и восхищение. — Внучек! Это хорошо. Но ваш маленький внучек уже большой формалист. Это плохо.
— Он не маленький, — сказала старуха. — Ему семнадцать лет. В этом году, даст аллах, поступит в нефтяной институт. А игрушки так делает. Для себя. Десять лет у меня учился.
И так же, как только что Кызымбаеву стало легко, ему сделалось жутко от мысли, что это никогда не кончится: красные львы и зеленые жеребята. А старуха повернула коробку с пластилином, посмотрела на цену и вышла.
Долго она шла, не замечая дороги, и ворчала, и ругала себя за то, что ездит сюда, натерпелась сама, да еще огорчит и внука.
Часов пять ей сидеть и париться в автобусе, который будет трястись на древних кочках и на ощупь переползать гремящие мосты, сложенные из бревен на живую нитку. А она будет вытирать на окне пыль, проникающую внутрь автобуса, и смотреть, как в туманном свете солнца среди песка розовеет капельками цветов будто бы вспененный ветрами костлявый и бесстрашный кустарник елгун — брат еще более бесстрашного саксаула, уходящего корнями далеко в глубь земли и поэтому живого всегда, в жару и морозы.
Опомнилась она от веселого звука, который играючи менялся на все лады. Перед ней на тротуаре стоял точильщик, окруженный детворой. Разноцветные круги точильных камней вращались все быстрей, из-под большого поющего ножа летели искры, и дети смотрели на точильщика, как на музыканта или
