Херевард Оро
Над озером Валмира лежал туман, а высоко над землей собирались облака, и между ними оставалась мерцающая звездами полоска неба, по которой медленно плыла полная Дилах, похожая на золотую монету. Красотой этой несказанной любовался тив Херевард через распахнутое настежь окно. Самое подходящее занятие для диллайн, который даже в мыслях не смеет именовать Золотую луну на своем родном языке – Меллинтан.
Итэль никогда не стояла на коленях. Ни перед кем. Но сейчас опустилась на пол с легкостью, привычной скорее для поколачиваемой мужем мещанки, чем для дамы-аннис, для волшебницы.
– Херевард, одумайся, умоляю! Не делай этого! Разве ты забыл о судьбе нашей Буджэйры?
Нынешняя мода копировала одежду, которую носили когда-то диллайн. Тогда на Щедрой Земле, на своей погубленной несчастной родине. Те же строгие линии, струящиеся ткани, простота и безыскусность кроя. Кто мог подумать, что суждено повториться страшной трагедии тысячелетней давности. Воистину уж не в платьях ли дело?
– Херевард, я заклинаю тебя от непоправимой ошибки! Ты не можешь так поступить еще и с Джезимом! – молила она, глядя в гордо выпрямленную спину Благословенного.
– Ты ничего не понимаешь, женщина.
– Ах, вот как ты заговорил? Женщина?!
Аннис Сар вскочила так, словно паркетные доски обожгли ей колени.
– Значит, мы больше не соратницы и не сподвижницы, мы просто женщины, слабые и безмозглые существа, способные только рожать вам наследников? Так?
– И то не всегда тех, кто потребен, – прошипел Херевард, не скрывая презрения. – А на что вы еще способны? Что, скажем, ты можешь предложить для укрощения Эска?
– Но ты предлагаешь избавиться от крыс, поджигая собственный дом. Или ты надеешься отыскать новую землю?
– Какая тебе разница? – рыкнул эсмонд. – У меня не осталось никаких надежд, но и Эску я не оставлю ничего.
– Ты – сумасшедший.
Голос женщины упал до шепота. Она сама никогда не видела Прекраснейшего Файриста, она родилась в крошечной рыбачьей деревеньке на берегу теплого и ослепительно голубого моря. Здесь, в Джезиме, нигде, даже на самом крайнем юге, нет такой прозрачной воды, такого белого песка, таких ярких цветов и красок. И не будет.
Херевард резко развернулся к собеседнице – если б не пылающие бешенством глаза, то ни за что не догадаешься, что Благословенный Святой в ярости. Чувство это, конечно, частенько посещало диллайн, но никогда не становилось постоянным состоянием, как это случилось с эсмондом после поражения в магическом поединке с Аластаром.
– У нас ничего не осталось, кроме Веры, никого, кроме Предвечного, моя дорогая Итэль. А потому и терять нечего.
– Есть, – твердо ответила аннис. – Синтаф, империю, власть, Силу… Честь, в конце концов!
– Честь? Как интересно. В твоих устах звучит прямо-таки завораживающе. Ты, поднявшаяся из грязи, раздвигая…
И почувствовал на своем горле невидимые пальцы-клещи, сдавившие кадык. Сдавило и отпустило. Волшебница, дававшая когда-то обет не убивать своей рукой, просто пригрозила. Пока пригрозила.
– Моя честь – это моя забота, милый Херевард. Не будем вспоминать, кто и кому что именно раздвигал, хорошо? Воспоминания окажутся не в твою пользу, мой дорогой.
Итэль тоже умела цедить каждое слово, словно струйку жгучего яд меж зубов.
Теперь они стояли напротив, замерев, как кобры перед броском, оскалившись и выдыхая злость через дрожащие ноздри.
Как танцуют раздраженные кобры, дама Сар знала прекрасно, в ее деревне имелся свой укротитель змей – оливковокожий и синеглазый лаунэйдин – парень с черной смоляной косой до коленей. Он пел опасным созданиям, отстукивая босыми ногами чудной завораживающий ритм, и змеи уползали искать себе новый дом в джунглях.
– Я… я не позволю… Мы не позволим! Аннис не дадут повторить ошибку.
Они клялись, каялись и клялись страшной клятвой, что никогда, никогда, никогда не погубят новую родину, не станут уничтожать другие народы, а постепенно растворят их в себе, обратив в истинную Веру, дав взамен старых мелочных богинек настоящего бога. И преступление… убийство Буджэйры будет искуплено. Они все клялись. И Оро тоже.
– Они отвергают Предвечного, значит, они недостойны жить! – отрезал Херевард непреклонно. – И прежде всего те, кто имел благодать и отрекся. Предателей никто не щадит.
У женщины волосы зашевелились на голове от закравшегося дикого подозрения.
– Безумец! Ты хочешь…
Но закончить вопрос Благословенный Святой ей не дал. Один резкий удар ножом по горлу оборвал обвинительную речь. Тива обдало кровью с головы до ног.
«Ничего… Это ничего… Через четверть часа никто и не заметит», – мимолетно подумалось Хереварду, когда он стремительным шагом покидал залитый кровью покой.
Он окончательно решился, и, следовательно, преград не существовало.
Несколько мгновений внутренним взором эсмонд зрел расширившиеся до предела зрачки Итэль – черные круглые окна души, окаймленные золотым ободком, в которых отражалась бледно-желтая Дилах, плывущая по небесной реке.
«И луна не кровавая – вот незадача. А ведь для пущей эпичности – самое то, – нахмурился тив и торопливо отер кровь со щеки. – Мне тут и без бабских сопливых бредней хватает мистики и эпоса».
– Все готово, Благословенный, – доложил тив Мэриот.
Херевард вздрогнул от неожиданности, мысленно ругнулся на подручного – любителя подкрадываться из темных углов, но вслух сказал спокойно и даже ласково:
– Великолепно. Начинаем.
Они с Мэриотом пронеслись по лестницам, уводящим все ниже и ниже в подвальные помещения, точно две темные крылатые тени, чтобы почти одновременно ступить в тайную тюрьму эсмондов. В отличие от известного всем и каждому синтафцу узилища на улице Светлячков, где проводится официальное дознание и подследственные содержатся лучше, чем иные постояльцы в дорогих столичных гостиницах, здешняя атмосфера излысканностью не отличалась. Никаких личных поваров, пуховых перин и любимых книг. Зато мрачные каменные стены, ржавые цепи, коптящие факелы и зловещего вида подтеки – в широком ассортименте. То, что нужно для устрашения непокорных и нагнетания ужаса. Обычно подозреваемому хватало недолгой экскурсии в этот подвал, чтобы сознаться и покаяться во всех преступлениях – как настоящих, так и наспех выдуманных. Последние поколения синтафцев успели подзабыть, что магия эсмондов ментальная, а разум – самое сильное и одновременно слабое место любого человека. Диллайн старой закалки страшными сказками не запугать и не смутить. Но сейчас никого и не требовалось устрашать. Тиву Хереварду нужна была магия, много магии, очень много, а значит, Предвечного стоило… ублажить.
– Ваш патрон придумал прекрасную шутку относительно нечестивых душ, – сказал эсмонд, обращаясь к связанным по рукам и ногам, безъязыким пленникам, прикованным к столбам, подпирающим низкий потолок. – Видимо, что-то знал. Я почти поверил тиву Алезандезу, но как-то не до конца. Наши методы ведь подразумевают практические опыты для подтверждения любой теории, не так ли, господа. Вот и посмотрим, какими окажутся души предателей и сепаратистов – нечестивыми или праведными.
«За столько лет пора было бы изжить тягу к красивым речам, – укорил самого себя Херевард. – Было бы еще перед кем».
Сторонники Алезандеза Лойха, наверное, думали, что от них потребуется всего лишь отречение от идей идберранского предстоятеля. В самом худшем случае – ссылка в войска.
– Кого первого? – одними губами спросил Мэриот.
