— Расскажи.
— Умница!
— А зачем сопротивляться? Ты ведь все равно расскажешь, раз решила.
— Грубиян! — она легонько кусает меня за ухо, — Ладно, слушай. Тебе понравится эта сказка. Ты знаешь, как умирают саламандры?
— Да. Они не стареют. Они просто гаснут изнутри.
— О, да! Они гаснут, но им, так же, как и всем прочим, очень не хочется умирать. А иногда им не хочется, чтобы умер кто-то важный для их народа. Кто-то мудрый, сильный, одаренный. И тогда приходит Белый Огонь. Белый Огонь — это пламя наоборот. В одно мгновение он восстанавливает все, что сгорело. Ну, или почти все. И угасающий старик становится вновь молодым.
— Повезло саламандрам, — хмыкаю я, чувствуя, как расслабляются напряженные мышцы под умелой лаской.
— Да, саламандрам повезло, и повезет еще больше, если они смогут возродить носителей Белого Огня. Но повезет не только им. Так же, как Серебряная леди рисует не только эльфов, Белый Огонь может вернуть молодость любому.
— Зачем ты мне это рассказываешь? Не думаю, что мне нужны эти знания. Во многой мудрости много печалей…
— Ты только представь, Гектор, каково это — скинуть три четверти груза своих лет, сохранив всю мудрость, весь опыт, все воспоминания, вновь получить тело юноши. Разве ты не хотел бы этого?
— Смешно! Ты снова забываешь, что я — человек. Эта магия не действует на меня. Даже Марта не может нарисовать мой портрет.
— Пока не может. Но если она… Как ты думаешь, Гектор, почему она убежала?
— Не надо об этом.
— Боишься поверить?
— Во что поверить? Нет ничего.
— Боишься. Не веришь в себя. Не веришь в нее. И бесишься. И злишься на меня. Брось. Лучше иди ко мне. Забудься.
— Аркадия…
— Она нарисует твой портрет, Гектор. Теперь она его нарисует. И тогда…
У меня хватает сил помотать головой. Я не хочу думать о том, что будет тогда. Она права, я боюсь. Теперь боюсь еще больше. Но я справлюсь. Я должен.
Точеные руки обвивают мои плечи, горячие губы скользят от уха к подбородку, роскошная грива волос щекочет шею, упругая грудь самой красивой женщины нашего мира прижимается к моей спине. Я не хочу ее.
— Я уже рассказала тебе сказку, Гектор. Думать над ней тебе предстоит самому. Но я хочу получить кое-что взамен.
— Справедливо.
— Не испорти нашего прощания, Гектор.
— О чем ты?
— Ты ведь с самого начала знал, что это в последний раз. Ты знал, что я чувствую себя виноватой перед тобой, и решил, что, получив тебя в постель, я успокоюсь. Разве нет?
Я молчу. Кошка снова поймала мышку.
— Так сделай это, Гектор. Успокой меня. В последний раз.
Я не хочу этого. Не хочу ее изумительного тела, ее понимания, ее ласки. Но больше всего я не хочу смотреть ей в глаза. Что я стану делать, если увижу в них печаль? А ведь я знал, что рано или поздно это случится. Знал еще больше полувека назад, когда понял, что, что она, не смотря ни на что, возвращается ко мне, в мой дом, в мою постель, в мои объятия. Пусть иногда она забывала о моем существовании на несколько лет, и я сам уже переставал надеяться, что вновь обрету ее благосклонность. Пусть она сама никогда не обнадеживала меня, не давала понять, что мы очередным образом простились навсегда. Пусть я начинал привыкать к тому, что могу только любоваться этим совершенством, но обладать больше не смогу никогда. Все равно, проходило время, и она возвращалась. Я всегда знал, что рано или поздно увижу этот печальный взгляд вечно юной женщины, обращенный на старика. Я знал. Знал и боялся ощутить это бессилие и быстротечность собственной жизни. Но все вышло иначе. Это не моей природой вызвана печаль в глазах прекрасной кошки. А моим предательством.
Ее требование справедливо, и я поворачиваюсь. Поворачиваюсь, чтобы забыть обо всем на свете, утонув в обожании, обезумев от желаний плоти, растворившись в восторге обладания этой богиней.
Будь благословенна магия кошек-оборотней. Будь она проклята!
Марк
— Мисс.
— Чем могу быть полезна, сэр?
Этот арабский акцент меня просто умиляет.
— Простите, мисс, тот шофер, Абдулла, который возил меня сегодня по городу, он еще здесь?
— Что-нибудь случилось, сэр? Он вам чем-то не угодил?
— Нет-нет, все в порядке. Просто он упомянул одну вещь. Кажется, он знаком с человеком, с которым я дружил лет десять назад. Я бы хотел уточнить, не знает ли он его нынешнего адреса. Так вы не подскажите, где его найти?
— Минутку, сэр, — портье набрала внутренний номер и быстро что-то спросила. Дождавшись ответа, снова пропела что-то в трубку и дала отбой, — Он сейчас подойдет, сэр. Он будет рад оказать вам любую посильную помощь.
— Благодарю вас. Я подожду вон там.
Я устроился в кресле и принялся ждать. В том, что Абдулла будет счастлив поработать на меня, я не сомневался. Он уже неплохо на мне заработал. Впрочем, и Джесси искать он мне помогал весьма квалифицированно, так что заслужил свои чаевые все до пенни. Сейчас он стал единственной призрачной ниточкой, связавшей меня со странной троицей через весь шумный и многолюдный Каир.
Я понимал, что творю очередную глупость. Пророчество сбудется в любом случае, и суетиться для этого совершенно не обязательно. Но Джесси почему-то впала в панику. Почти час я пытался ее успокоить, но она была твердо уверена, что мы упустили свой единственный шанс познакомиться с эльфами.
Зато мне впервые довелось увидеть ее магию, и теперь, признаться, я утратил остатки последних сомнений, по крайней мере, в ее исключительности.
Мой номер, когда мы вошли в него, отнюдь не встретил нас идеальным порядком. У меня вообще есть дурная привычка крутить что-то в руках, когда нервничаю. А те два часа, что я провел в ожидании Джесси, прежде чем отправился ее искать, я спокоен не был.
Я извинился перед девушкой за беспорядок, даже пошутил, что это ее вина, поскольку именно она заставила меня беспокоиться. Джесси лишь отмахнулась.
Поначалу мы в подробностях обсудили обе наших встречи с эльфами, и все, вроде бы, было спокойно. Но чем дольше мы говорили, тем сильней она волновалась. Не знаю, откуда взялся этот страх. Наверное, в отличие от меня, Джесси уже не жила нашим миром. Мое предсказание заставило ее поверить и устремиться вперед. И вот теперь ей казалось, что единственный шанс ускользает из рук.
Она металась по комнате, требовала, чтобы я что-то придумал, ломала руки. Постепенно я начал замечать довольно странные вещи. С каждым движение Джесси разбросанные предметы словно стирались со своего места в пространстве и тут же появлялись там, где им положено было быть. Конечно, я мог проследить не все, но те, что заметил, неизменно оказывались на своих местах.
Признаться, это производило довольно жутковатое впечатление. Я отчетливо видел, что Джесси даже не задумывается над тем, что делает. Ее раздражает беспорядок, и беспорядок исчезает сам собой.
— Джесси, не могла бы ты… — не выдержал я, наконец.
— Что? Ой, Марк, простите. Вас раздражает, что я мечусь туда-сюда? — она села в кресло, сложив руки на коленях, как школьница.
— Нет. Признаться, меня раздражает, что ты при этом убираешь.
