доконать вашего зайца, бросайтесь все разом. Когда скажу три! — разом соскакивайте в колодец, и заяц — ваш.
Звери приготовились.
— Раз, два, три! — крикнул заяц.
И разом все четверо кинулись в колодец.
И уж назад никто не вернулся:
ни волк,
ни обезьяна,
ни ворона,
ни лисица.
А заяц пошел себе из долины в гору, все ходче и прытче, мяукал, усатый.
Жил-был медведь…*
Жил-был медведь и было много у него медвежатов. Медведь один — дела по горло: встанешь утром, иди по дрова, за детьми некому и присмотреть.
И раздумался медведь: неладно так — без призору медвежата, мало ли грех какой, и подерутся, и зверь какой обидит, обязательно надо глаз.
Насушил медведь мешок сухарей, взвалил мешок на плечи и пошел в путь-дорогу: отыщет он человека, человек и будет его медвежатам за няньку.
Навстречу медведю ворон.
— А! медведь! Куда пошел?
— Ищу человека, медвежатам няньку. Без призору не возможно, а мне дела по горло, приходится по делу отлучаться.
— А что это у вас в мешке?
— Сухари.
— За три сухарика я, пожалуй, готов присмотреть за твоими медвежатами.
— Сухариков мне не жалко, — усумнился медведь, — а ловко ль ты нянчить-то будешь?
— Очень просто: кар-гар! кар-гар! — закаркал ворон.
— Нет, такая нянька не подходяща.
И пошел медведь дальше.
Навстречу медведю коршун.
— А! медведь! Куда пошел?
— Ищу человека, медвежатам няньку. Без призору не возможно.
— А что это у вас в мешке?
— Сухари.
— Ну, что ж, за три сухарика я согласен нянчить.
— Трудно тебе их нянчить-то! — усумнился медведь и в коршуне.
— Чего трудного-то? — и коршун закричал по коршуньи: в ушах засверлило.
Медведь и разговаривать не захотел, пошел дальше.
Навстречу медведю заяц.
— А! Куда, Миша?
— Ищу человека, медвежатам няньку. Сам знаешь, без призору невозможно, а мне и так дела по горло, приходится из дому отлучаться.
— А что это в мешке-то?
— Сухари.
— Дашь сухари, буду нянькой.
— Да ты сумеешь ли нянчить-то?
— Еще бы, мне, да не суметь! Останусь я с твоими медвежатами. «Медведюшки, скажу, милые, мои медвежатушки-косолапушки, тихо сидите, не ворчите, лапками не топочите, вот вернется из леса батя принесет меду малины: соты-меды сахарные, малина сладкая». Буду им говорить, буду их поглаживать по спинке, по брюшку по мяконькому. «И! медвежатки, У! медвежатушки-косолапушки!»
Медведь слушал — слушал, растрогался.
— Ну, Иваныч, согласен: хорошо ты нянчишь.
— Еще бы! — заяц зашевелил усами, — ну, давай мешок посмотрим.
Развязал медведь мешок, заяц всунул туда мордочку, перенюхал сухарики и остался очень доволен.
— Я согласен.
Взвалил медведь мешок на плечи — зайцеву плату — и повел зайца в свою берлогу к медвежатам.
— Вот вам, медвежата, нянька, слушайтесь!
И возгнездился заяц в медвежьей берлоге на нянячью должность.
Поутру ушел медведь по дрова. Слава Богу, теперь ему очень беспокоиться нечего: заяц присмотрит.
А заяц, как только медведь из берлоги, скок к медвежатой кровати да всем медвежатам головы и оттяпал, положил головы рядком на кровати, прикрыл одеялом, — только носики торчат. А сам сгреб туши да в котел, налил воды и поставил суп медвежий варить.
И пока суп варился, прибрал заяц берлогу, медвежатые мордочки молоком измазал, закусил сухариком и присел к огоньку старье медвежье чинить.
Вернулся медведь в берлогу.
— А вернулся! А я медвежат молодых накормил и спать. Да, тут купцы ехали, оставили говядинки. Я суп варю. Садись-ка: поди, проголодался?
— Спасибо, Иваныч, проголодался! — свалил медведь дрова и к котлу.
И принялся суп хлебать.
Известно, с голодухи-то навалился, ничего не соображает и медвежьего духу не учуял, а как стал насыщаться, в нос и пахнуло. А тут, как на грех, зачерпнул ложку, а на ложке медвежий пальчик.
Вскочил медведь и прямо к кровати, отдернул покрывало — нет медвежат, одни мордочки медвежьи!
И догадался — замотал головой — догадался да на зайца, а заяц скок из берлоги и — поминай, как звали!
Бежит заяц, выскочил в поле. Бежит полем прытче, — а за ним медведь лупит.
Навстречу пастух.
— Ай, пастух, спрячь от медведя: медведь вдогон, хочет съесть.
— А полезай в мешок!
Заяц — в мешок, а медведь тут-как-тут.
— Где заяц?
— Какой заяц?
— А такой, давай зайца!
— Да нету никакого, — уперся пастух, — нет и нету.
— Врешь, мерзавец! А еще пастух! Съем, давай зайца!
