190». Теперь мы могли видеть, что черная капля – лишь один самолет, и при этом очень большой. С криком триумфа, которым я почти оглушил Стикса, я бросил наш «мосси» в крутой вираж и направился к Шатодену.
Приблизительно в 1,5 км от периметра аэродрома мы пролетели над позициями немецкой зенитной артиллерии и с изумлением увидели, что вражеские артиллеристы машут нам, думая, что мы один из их самолетов. Чтобы порадовать их, мы помахали в ответ! Неожиданность была полной. Теперь мы быстро сближались с целью, в которой опознали один из больших «Хейнкелей-177». Он выполнял вираж над аэродромом на высоте 300 м. Мы оставались у земли до последней минуты. Приближались к нашей цели спереди и немного сбоку. На дистанции около 800 м я начал плавный разворот с набором высоты, чтобы массивный фюзеляж бомбардировщика был прямо перед нами. Я вышел в позицию для открытия огня. В последний момент противник понял, что мы враждебны, и попытался отвернуть, но было поздно. Я немного уменьшил радиус своего разворота, чтобы перекрестье моего электрического прицела с учетом необходимого упреждения находилось перед бомбардировщиком, и нажал на кнопку огня. Поток 20-мм снарядов и 7,7-мм пуль лился из носовой части «мосси», когда я продолжал уменьшать радиус разворота так, чтобы держать свой прицел на быстро приближавшейся цели. Я начал стрелять приблизительно с 360 м, и теперь с дистанции 90 м «Хейнкель-177» казался огромным, словно дом, поток огня и дыма появился внизу носовой части самолета. Он встал на дыбы, словно раненый зверь, и, перевернувшись через крыло на спину, вертикально упал на землю. Раздавшийся взрыв был подобен взрыву нефтяной цистерны, – огромный шар красного пламени и клубы плотного масляного дыма.
«Мой бог», – единственное, что я смог произнести. Все произошло настолько быстро, что ни у кого из несчастного экипажа не было возможности выпрыгнуть на парашюте. Времени для жалости не было. Мы сделали свою работу и теперь должны были уйти. Спикировав к земле на скорости 480 км/ч, мы с торжеством понеслись домой. Пролетая над полями в нескольких километрах от Шатодена, мы заметили юношу и девушку, которые, выбежав из дома, отчаянно махали нам. Они, вероятно, видели бой и, конечно, могли наблюдать похоронный столб дыма, так что наша победа порадовала сердца двух жителей порабощенной Франции.
Через три с половиной часа после взлета мы приземлились в Лэшеме. Спустя несколько часов Стикс и я пили пиво в баре в Мангевэлле, пересказывая обстоятельства нашей победы другим членам штаба. Пленка моей кинокамеры, синхронизированной с пушками, была уже обработана. Эмбри попросил показать ее, и мы всей толпой двинулись в одну из комнат совещаний, где подтверждение нашей победы было продемонстрировано на экране. Теперь я чувствовал, что доказал ценность дневных полетов и боссу и группе в целом, и ожидал в будущем большее число вылетов. Дневной полет сильно отличался от ночного боя, но я нашел, что дневная победа приносит не меньше удовлетворения и возбуждения.
Неделю спустя, 12 марта, Стикс и я снова поднялись в воздух. На сей раз мы намеревались пролететь гораздо дальше, вплоть до Тулузы. Но уже в самом начале столкнулись с проблемой. Когда пикировал к земле после пересечения французского побережья около Байе,[124] мне показалось, что я увидел вспышку и услышал слабый свист. Я спросил об этом Стикса, но он ничего не видел и не слышал. Все, казалось, было в порядке, и я сразу забыл об этом. Но уже вскоре я заметил, что температура масла в правом двигателе начала опасно подниматься. Пока я наблюдал, стрелка достигла опасной черты. Была какая-то серьезная неисправность, и я сказал Стиксу, чтобы он быстро рассчитал наш курс домой. Тем временем я развернул наш самолет в общем направлении на Англию. Я выключил неисправный двигатель и продолжил полет на одном. Наш «мосси» весьма хорошо летел и на одном двигателе. Спустя 45 минут мы снова были на земле в Лэшеме. Мы обнаружили, что маслопровод разбит пулей и темная жидкость вытекала из него. Очевидно, какой-то немецкий снайпер выстрелил в нас. Не знаю, почему двигатель не загорелся, хотя много масла вылилось на горячий радиатор и выхлопные патрубки. Удача снова была с нами!
Двумя днями позже мы с Джеко отправились в Лондон на официальную церемонию награждения. Мы получили из рук короля награды, которых были удостоены несколькими месяцами ранее, Джеко – пряжку к кресту «За летные боевые заслуги», а я – пряжку к ордену «За отличную боевую службу» и вторую пряжку к ордену «За летные боевые заслуги». В Лондоне мы встретили родителей Джеко, Джоан и моего отца, которые были приглашены на церемонию. Во дворце, в дополнение к группам военнослужащих всех трех родов войск, присутствовала большая толпа гостей. Награды получили также несколько гражданских лиц. Наши семьи вместе с другими гостями прошли в большой зал, используемый для таких случаев, в то время как Джеко и я последовали за придворным в приемную, где каждого из награждаемых проинструктировали, как надо подходить к королю, когда назовут твою фамилию.
Несмотря на предыдущие посещения Букингемского дворца, я был возбужден, поскольку мое место было в передней шеренге. Через несколько минут оркестр заиграл государственный гимн, и король Георг IV вступил в переполненный зал вместе со своими придворными. Сначала вызывали удостоенных высших наград. Шеренга медленно передвигалась. Я искал глазами среди гостей Джоан и своего отца. Увидев их, я, улучив момент, подмигнул им. Когда была названа моя фамилия, я промаршировал к королю, повернулся налево, поклонился и встал перед ним. Он был в форме адмирала флота. Он протянул левую руку назад к подушке в руках помощника, на которой лежали награды. Сначала он вручил мне пряжку к ордену «За отличную боевую службу» на красно-синей ленте, одновременно благодаря меня за то, что я сделал, и желая дальнейших успехов. Затем, продолжая говорить, он спокойно повернулся за пряжкой к кресту «За летные боевые заслуги», но я краем глаза увидел, что на подушке лежит сам крест. Кто-то оконфузился! На секунду он нахмурился. Я волновался, ожидая, что сейчас произойдет. Король о чем-то коротко шепотом поговорил с помощником, затем повернулся ко мне и попросил, чтобы я подождал невдалеке. Я должен был быть вызван снова в конце церемонии, чтобы получить награду, которой удостоен. Час спустя мою фамилию назвали снова. К этому времени король, должно быть, обменялся рукопожатиями и поговорил почти с двумястами людьми, но он все еще был способен улыбаться и отпустил дружескую шутку об этом инциденте, когда вручал мне пряжку к кресту «За летные боевые заслуги». Очевидно, даже в высших сферах иногда ошибаются. Хотя получение награды от короля было величественным моментом, я обнаружил, что для моих нервов намного тяжелее стоять перед этим великим человеком в переполненном зале, чем сражаться с противником.
Глава 27
Надежда на то, что война закончится, когда Красная армия при помощи союзнических военно- воздушных сил нанесет поражение Германии, умерла после того, как политики решили настаивать на ее безоговорочной капитуляции. Для банды Гитлера эта война стала войной до конца. В сердитых посланиях Сталин требовал начала вторжения, чтобы уменьшить давление на Восточном фронте, где фанатичные немцы, медленно отступая, наносили тяжелейшие удары русской армии. К марту 1944 г. союзнический план вторжения был почти завершен. Все, что требовалось, так это окончательное сосредоточение войск и техники да хорошая погода. Наши воздушные атаки в оккупированной Европе и Германии, продолжавшиеся с большим упором на систему коммуникаций и транспорта, имели целью уничтожение немецкой системы обороны перед высадкой союзников.
По мере приближения дня «Д» работы в штабе 2-й авиагруппы значительно прибавилось, и я должен был сократить число своих боевых вылетов. Для повышения эффективности ночных штурмовых атак эскадрилий были разработаны новые и более действенные методы. Прежние атаки аэродромов в Северной Франции показали, что экипажи могли находить цель, но стрельба и бомбометание с малых высот в темноте обычно были малорезультативными. Экипажи должны были концентрироваться на том, чтобы не врезаться в землю, поскольку, когда они пикировали на свои цели, у них не было никакого видимого ориентира, чтобы контролировать высоту. Среди массы мыслей по поводу этой проблемы в штабе и в эскадрильях было предложение использовать 114-мм осветительные ракеты на парашютах. Идея состояла в том, что, как только «мосси» достигал района цели или обнаруживал движение тусклых огней немецкого армейского автотранспорта, экипаж выстреливал одну из этих ракет. При сбросе с высоты от 900 до 1200 м ракета, плавно опускаясь на землю, горела около двух минут, освещая все это время прилегающую местность. Теперь экипаж «мосси» мог хорошо видеть цель и имел время, чтобы выполнить одну, а иногда и две результативные атаки прежде, чем ракета гасла. Группа была обеспечена запасом этих сигнальных ракет и держателей для их подвески, и скоро они уже использовались с большим эффектом. Позднее эта пиротехника сбрасывалась сериями для увеличения освещенности.