Владимир Набоков: pro et contra T1

Соломона», где повествователь Квотермейн путешествует вместе с двумя героями, которых зовут Куртис и Гуд, и «Перстень царицы Савской», где рассказчика по имени Адамс сопровождают Квик и Орм.

192

Подобные обои с повторяющимся узором снова появляются в романе «Пнин», где они играют важную роль в галлюцинациях героя во время его болезни (Nabokov Vladimir. Pnin. New York, 1957. P. 23).

193

Однажды, когда Кук отворачивается, рассказчик видит, как «стеклянистая татуировка соскользнула с его кожи в сторону» и затем «поплыла» (364). Возможно, сиделка или прислуга убрала стакан от изголовья больного.

194

Совершенно другое прочтение финала рассказа было предложено писателем-эмигрантом Владиславом Ходасевичем, писавшим в своем очерке «О Сирине», что герой рассказа «Terra incognita» «умирает в тот миг, когда наконец всецело погружается в мир воображения» (Khodasevich Vladislav. On Sirin // Triquarterly. 17 [Winter 1970]. P. 98). Очевидно, Ходасевич полностью принимает на веру предлагаемые рассказчиком оценку и толкование событий.

195

Связь Набокова с русскими символистами пока не исследована глубоко, хотя некоторые попытки в этом направлении и предпринимались. См., например, статью Д. Бартона Джонсона «Белый и Набоков: сравнительный обзор» (D. Barton Johnson. Belyj and Nabokov: A Comparative Overview // Russian Literature. 9. 1981. P. 379–402.

196

Имя рассказчика в «Terra incognita» — Вальер — может быть отзвуком имени Брюсова — Валерий, хотя более очевидным образом оно связано с одной деталью в самом рассказе: рассказчик замечает «соцветья Vallieria mirifica», свисающие над тропинкой (361).

197

В начале рассказа «В башне» герой утверждает, что во сне пережил ряд приключений: в средние века его заточил в подземелье своего замка жестокий рыцарь Гуго фон-Ризен. В конце рассказа, однако, описывая свою уютную, привычную современную жизнь, герой с тревогой вопрошает: «…что, если я сплю и грежу теперь и вдруг проснусь… в подземельи замка Гуго фон-Ризен?» (Brjusov Valeriy. The Republic of the Southern Cross and Other Stories, West-port, Connecticut. 1977. P. 162). (Цит. по: Брюсов В. Огненный ангел. СПб.: Северо-Запад, 1993. С. 182. — Ред.).

198

Тоталитарное общество, заключившее Цинцинната в тюрьму в «Приглашении на казнь», не имеет соответствия в «Terra incognita», и именно широкий охват политических и нравственных проблем отличает роман от более раннего рассказа. Тем не менее большинство исследователей творчества Набокова считают, что рассматривать «Приглашение на казнь» только как политическую аллегорию — значит уменьшать его глубину и богатство иносказаний, и несколькими критиками уже отмечалась взаимосвязь между темами политической тирании и художественного творчества в романе. См. очерк Роберта Олтера, статью Дейла И. Питерсона и книгу Эллен Пайфер (Alter Robert. Invitation to a Beheading: Nabokov and the Art of Politics // TriQuarterly. 17 (Winter 1970). P. 41–59; Peterson Bale E. Nabokov's Invitation: Literature as Execution // PMLA. 96. 5 (October 1981). P. 824–836; Pifer Ellen. Nabokov and the Novel. Cambridge, 1980. P. 49–67).

199

Автор цитирует «Приглашение на казнь» по изданию: Nabokov V. Invitation to a Beheading. New York, 1965. В переводе цитаты даны по Собр. соч.: В 4 т. / Под ред. В. В. Ерофеева. М., 1990. Т. 4.

200

Значение развязки романа вызывает много споров среди исследователей творчества Набокова. Ходасевич считает, что конец романа означает «возвращение художника из творчества в действительность» («О Сирине»), а Филд утверждает, что Цинциннат возвращается «не к жизни, а, скорее, к области чистого искусства», вырываясь таким образом из тюрьмы «омертвевшего, шаблонного искусства» (Nabokov: His Life in Art. P. 195). В одной из последних работ о романе Дейл Питерсон высказывает мнение, что участь Цинцинната в финале — это побег в «ярко представленную загробную жизнь, которая начинается за последним словом текста» (Nabokov's Invitation. P. 833).

201

В английском варианте— «I must… I must not…», т. е. «Я должен… я не должен…».