Заглянув в будку, Синдзе спросил:
— А что, в твоем случае уместна такая аналогия?
— Не знаю.
Кадзи умолк. Ему казалось, что весь он растворяется в темноте. Поодаль прошел часовой.
— Тысяча, конечно, есть тысяча, — снова заговорил Кадзи. — Но в общем-то все едино. В этой тысяче как раз может не хватить одного медяка, того, что присвоил ты. Разве, укравшего, ты можешь осуждать другого?
Снова наступило молчание. Лишь невдалеке слышались гулкие шаги часового.
— Я тебе не судья, Кадзи, я только и делаю, что незаметно ворую по одному медяку. И так же незаметно убегу.
Кадзи ничего не ответил.
В караулке он тряхнул спавшего на стуле Хирату.
— Господин унтер-офицер, пора.
Кадзи решил, что завтра отпросится в лазарет и вернется в роту. Если не сможет обвести врача, найдет другой предлог. Как бы то ни было, он не станет пешкой в игре, которую так нечестно ведет Хино.
Искать предлога не пришлось. Утром на сторожевой пост позвонили и вызвали Кадзи в роту. Откомандировать на полковые стрелковые соревнования.
— Ну, откараулил? А тебя тут письма от жены дожидаются. За три недели три письма. Весточки любимому муженьку.
Кадзи, как был, с винтовкой, взял один из конвертов. Сердце стучало, заливая тело горячей волной.
— Отощал ты, Кадзи! — к нему подошел Канасуги. — На ту неделю, кажется, мне заступать. Тяжело небось?
— Ничего, жить можно, — пробормотал Кадзи, не отрываясь от письма.
— А Кимуру застукали спящим на посту. Крепко всыпали, — не отставал Канасуги.
— Всю вывеску перекорежило, — вставил Саса.
Кадзи вспомнил Хирату.
— На посту еще не то бывает. А как Таноуэ?
— На кухне дежурит.
— Это хорошо.
«Для увальня Таноуэ лучше службы не подберешь», — подумал Кадзи, решив непременно с ним повидаться.
— Ты ему письмо от жены Охары покажи, — сказал Саса.
Канасуги объяснил:
— Она тут прислала нашему взводу письмо.
— Что пишет?
— Пишет, что места себе не находит. Совесть заела. Никак не возьмет в толк, с чего это все-таки застрелился Охара. Мертвого ведь не спросишь. Она, кажется, уходила из дому… Так теперь вернулась к его старухе…
Кадзи тяжело вздохнул. Поздно образумилась. На что это теперь Охаре?
— Охара, верно, радуется на том свете, — голос Сасы странно вздрогнул.
— А ты бы на его месте обрадовался? А Ёсида что поделывает? — спросил Кадзи.
Но прежде чем Саса успел ответить, за дверью послышались шаги и раздался голос самого Ёсиды:
— Пять человек на работу!
В комнате вместе с Кадзи было четверо новобранцев. Мори, который не участвовал в разговоре и готовился заступать в караул, переглянулся с остальными.
Открылась дверь. Вошел Ёсида. Отсчитал:
— Раз, два, три, четыре… Ну, хватит. Выходи строиться.
Трое двинулись и лишь один, стоя спиной к Ёсиде, не шевелился. Ёсида сделал шаг вперед. Только один шаг. Он узнал Кадзи. Тот снял ремень и зажал его в руке. Обернуться и хватить с размаху по ненавистной физиономии? Под письмом Митико бешено стучало сердце. Этот удар все изменит. Худо ли, хорошо ли, все сразу изменится.
В следующую минуту Ёсида, побледнев, выдавил:
— Ты, Кадзи, тоже иди…
Голова Кадзи сработала, не дала воли слепой ярости. Скажу, что еще не доложился о прибытии, и все тут. Куда спешить? Но вместо этого он сказал:
— С Охарой нас как раз оказалось бы пятеро, господин ефрейтор.
Увидев ремень в руках у Кадзи, Ёсида струсил. Впервые в жизни он струсил перед младшим по чину. И хоть бы один старослужащий рядом! О, тогда Ёсида без колебаний разделался бы с Кадзи. Теперь глаза Ёсиды лихорадочно бегали. Нужно было срочно восстановить престиж ефрейтора. Ударить — в ответ засвистит ремень. Об этом предупреждало белое как полотно лицо Кадзи.
Фортуна однако охраняла Ёсиду. Дверь распахнулась и на пороге появился Хасидани.
— Эй, кто-нибудь! Приведите в порядок мое обмундирование. Начальника караула приходится сменять, провались он пропадом!
Поединок не состоялся.
— О, господину унтер-офицеру придется сменить начальника караула? Вы даже не отдыхали, — залебезил Ёсида.
Но Хасидани уже смекнул, что здесь должно было произойти.
Ёсида поспешил смыться, захватив на работу лишь двоих — Сасу и Канасуги. Как только за ними захлопнулась дверь, Хасидани подошел к Кадзи.
— Только попробуй что-нибудь выкинуть до моего возвращения! Если уж ты непременно хочешь помериться с ним силой, — продолжал он, — сделаешь это вот здесь, на моих глазах, когда я вернусь.
Кадзи пристально посмотрел на Хасидани. Противник — ефрейтор, судья в схватке — унтер-офицер, оба старше его по чину. Итак, исход предрешен. Кадзи усмехнулся — не над предложением Хасидани, а над собой. Раз промедлил, значит, никогда не решится… Он может лишь хорохориться да подзуживать себя. Где ему решиться!
— Понял? — переспросил Хасидани.
— Так точно.
Он понял одно: даже если Хасидани разрешит драться, Хино никогда этого не допустит. Кадзи почувствовал, что окончательно теряет почву под ногами.
Командуя новобранцами в каптерке и вспоминая побелевшее лицо Кадзи, Ёсида все больше распалялся. Самым нестерпимым для него было то, что падает его престиж. Личной злобы Ёсида не питал ни к кому, он просто школил новобранцев так, как школили в свое время его. А этот Кадзи непростительно задавался. Повысили — вот и думает, что ему все можно. Ёсиде нечего его бояться, пусть сам поостережется. Спать спокойно не можешь, если он поблизости, вот до чего дошло!
В эту ночь Кадзи, измотанный бесконечными дежурствами, спал как сурок. Среди ночи он внезапно почувствовал, что задыхается. Что-то мешало дышать. Он рванулся, отгоняя от себя кошмары. Рот и нос закрывала маска из сильно намоченной туалетной бумаги. Он сорвал ее, вздохнул полной грудью, приподнялся на койке. Кадзи бросил взгляд в сторону Ёсиды. Спит, а может, притворяется, что спит. Скатав бумагу, Кадзи швырнул комок в Ёсиду. Тот никак не реагировал. Кадзи лег. Впервые представил себе, как убивает Ёсиду. Обида за Охару, отвращение к армейским порядкам — все теперь вылилось в лютую, беспредельную ненависть к Ёсиде.
Синдзе заступил в ночной караул вместе с Баннаем. Баннай был инициатором расправы, учиненной над ним в День армии. Синдзе не забыл об этом. Баннай тоже помнил, хотя и не придавал случаю особого значения. Возможно, он считал, что расправа — дело прошлое и, раз случай его свел с Синдзе на посту,
