— Что я, не прокормлю…?
И снова он не дал ей договорить.
— Меня уже кормили. Двадцать пять лет. Хватит.
— Хорошо, но ты и здесь хорошо зарабатываешь.
— Сегодня за полдня пятёрку еле набрал, — усмехнулся он одними губами.
— Всё равно. Я не отпущу тебя. Найдёшь в городе работу…
— Женя! — и вырвалось то, чего он не хотел говорить. — Белая Смерть в городе.
— Что? Что ты такое?!…
— Женя, — он рванулся к ней, потому что ему показалось, что она падает.
Она бы и в самом деле упала, если бы он не подхватил её. Эркин смахнул с табуретки на пол лежавшие там рубашки, усадил Женю и опустился перед ней на колени, держа её за руки.
— Женя, что с тобой?
От его решимости уже ничего не осталось. И если она сейчас повторит своё 'нет', он… он завтра утром вернёт задаток, десять… чёрт, он же потратился уже, ну, попросит у Жени, доложит и вернёт. И пусть давится беляк своими деньгами.
— Эркин, — Женя вздохнула, словно просыпаясь. — Ты знаешь, что такое 'белая смерть'?
— Мне говорили… Так прозвали одного белого, говорили, где он, там… ну, после него трупы. Я подумал. Не будет меня, тебя не тронут. Надо переждать, пересидеть… Я ж только до осени, на три месяца…
— Эркин, — он сразу замолчал. Голос Жени спокоен и ровен, глаза смотрят куда-то поверх него. — Эркин, мне десять лет было, отец вот так ушёл. Сказал, что… что на неделю, а через два дня маме сказали, её вызвали даже и сказали, что отца… что его нет. Я спросила, почему, и она ответила: 'Белая смерть'. И велела никому ничего не говорить и ни о чём никого не спрашивать. И она забрала меня из школы и отправила в другую. В интернат. Очень далеко. Там мне и написали вместо Евгения Маликова Джен Малик. Я писала домой, маме. На два письма она ответила. Учись хорошо, слушайся учителей. А потом пришла… бумага, что адресат выбыл. Я написала соседке. А она прислала… Я не поняла сначала. Глупое такое, бестолковое письмо. По-английски. С ошибками. А потом я прочитала заглавные буквы и получилось по- русски: 'Ee wzyala belaya smert'. И я больше никого ни о чём не спрашивала. И не вспоминала. И даже не осталось ничего…
Она замолчала, глядя перед собой остановившимися глазами. Но… но он уже видел такой взгляд, у Андрея, там, на станции…
— Женя!! — он дёрнул её за руки, грудью налёг на её колени. — Женя!
Она очнулась, опустила глаза и горько улыбнулась.
— Белая Смерть не один человек, Эркин. Их много.
— Женя, ну… ну я останусь…
Она покачала головой и не то чтобы убрала руки, а так повернула их, что не он, а она держала его пальцы в своих.
— Нет, Эркин. Я не могу, не хочу держать тебя. Ты свободный человек.
— Женя, я вернусь. Это до осени. До жухлой травы. Поверь мне, я вернусь.
Она грустно улыбнулась.
— Верю. Конечно, верю, — она мягко высвободила руки, сильно потёрла ладонями лицо, встала. — Надо собрать тебя.
Он, по-прежнему стоя на коленях, смотрел на неё снизу вверх.
— Встань, — попросила она. — Не надо так стоять. Встань.
Он медленно встал, подобрал рубашки, скомкал их. А Женя уже поцеловала Алису, переоделась и захлопотала. Отобрала у него рубашки, поставила чайник, пересмотрела отобранное им в дорогу и велела тёмную рубашку оставить дома, и штаны, а ехать в клетчатой и джинсах.
— Джинсы как раз для этого, а штаны ты о седло сразу протрёшь. И ещё одно полотенце возьми. Вафельное.
— Нет, — он откашлялся, восстанавливая голос. — Тканевое лучше. Чтоб не спрашивали.
— Полотняное, — поправила она. — Обойдёшься одним?
— Да.
— Мыло ещё.
— Я купил.
— Одного куска мало. Возьми личного.
— Нет. Цветным такого не продают.
— Майки не берёшь?
— Я их не ношу всё равно.
Короткие простые фразы, сталкивающиеся у вещей руки.
— Ещё еды в дорогу.
— Хлеба утром отрежу.
— Возьми сушки. Ты же сам покупал их.
Он совсем тихо буркнул.
— Тебе. Ты их любишь.
Она улыбнулась, мимолетно погладила его по плечу.
— Возьми.
— Хорошо.
Она оглядела мешок ещё раз.
— Всё вроде. Да, а куртка?
— Сверху привяжу.
Он затянул узел на горловине, вскинул на плечо.
— Хорош.
И поставил в кладовку возле сапог.
Женя уже возилась у плиты.
— Тенниску где так порвал? — спросила она, не оборачиваясь.
— С коня слетел, — он усмехнулся. — На проверке.
— Плечо не ушиб?
Он помял правое плечо.
— Прошло уже.
И за ужином шёл всё тот же необязательный, простой разговор. Женя поправляла Алису, заставляя её говорить только на одном языке, не смешивая слова в фразе. Он ел, неотрывно глядя на неё. Женя была спокойна, руки у неё не дрожали, она улыбалась, шутила, расспрашивала его о проверке. Он рассказал ей и об утренней стычке, и она посмеялась и восхитилась тем, как он вывернулся из ловушки… Но он видел, что это… это не то спокойствие. Она… она как тогда, в Паласе, утром… Она прощается с ним. Он кусал себе губы, чтобы не закричать… А о чём кричать, что он изменит криком?
Женя отправила Алису спать. Вторая, 'разговорная' чашка.
— Это всего на три месяца, Женя, — отчаянно сказал он.
Она улыбнулась.
— Никогда не жалей о решённом. Сначала думай, а решил — делай. Меня так учили.
Он кивнул, отхлебнул чаю. Такого горячего, что на глазах выступили слёзы.
— Деньги я на комод положил. Это задаток. И лучины я нащепал. Должно хватить. И поленьев тонких, для быстрой готовки.
— Спасибо.
— Я б и воды наносил, — он усмехнулся. — Да набрать столько не во что.
— Спасибо, милый. Завтра во сколько уходишь?
— В пять должен быть на рынке. И сразу уезжаем.
— Рано.
— Видно, хочет до жары успеть.
— Да, видно, так. И где это, ты не знаешь?
